В тусклом свете надписи «Выход» юноша уловил, что засов на двери черного хода задвинут. И так же, как он пустился бежать – без раздумий – Николай теперь применил свой дар: выбил засов из пазов, находясь еще в трех шагах от двери. А потом врезался в неё плечом – молясь, чтобы она открывалась наружу.

9

Скрябин с такой силой распахнул дверь, что, выскочив в проезд Художественного театра, не удержал равновесия и упал на одно колено. Тут же, впрочем, он вскочил на ноги и обернулся.

Монстр стоял прямо у него за спиной, в створе открытой двери. И, разглядев его при электрическом свете уличных фонарей, Скрябин содрогнулся. Лик чудовища и вправду походил на лицо Михаила Булгакова. Но в то же время это не являлось человеческим лицом. Которое, как известно, предполагает наличие некой четкой и ясной формы, пусть и не всегда красивой, но уж, по крайней мере, достаточно устойчивой. А под кожей монстра (если у него вообще имелась кожа) словно бы обосновался целый рой крупных насекомых, вроде майских жуков, которые копошились и ползали, непрестанно изменяя форму своего обиталища. Подвижная плоть то вздымалась буграми, словно на лбу, на щеках и на подбородке не-человека вырастали вдруг короткие толстые пальцы, то внезапно втягивалась внутрь, из-за чего на чудовищной физиономии появлялись тут и там глубокие вмятины – как на глиняном горшке, который лепит неумелый гончар. Ежесекундно у монстра то удлинялся немыслимо нос, то проваливалась щека, то лоб нависал подобием козырька над ушедшими глубоко под надбровные дуги глазами.

«Если оно выберется за порог, мне конец», – с отстраненной ясностью подумал Николай. Он следил за метаморфозами инфернальной твари, будто примерзнув к тротуару – даже не пытался снова бежать.

Но тут чудовище начало не то, чтобы пятиться назад – оно принялось словно бы отплывать. Его будто относило от двери, как отлив уносит от берега огромную медузу. Минуты не прошло, как оно откатилось вглубь служебного театрального коридора, после чего дверь черного хода сама собой плавно затворилась – Скрябину даже не пришлось снова применять свой особый дар. Но и после того, как дверь отгородила его от демонической твари, Коля долго еще не мог перевести дыхание. И не менее четверти часа провел, стоя неподвижно в проезде Художественного театра.

Впрочем, спокойно постоять ему нужно было не только для того, чтобы отдышаться. Юноша размышлял – пытался связать концы с концами. И объяснение всему случившемуся он видел одно: за ним только что гналась та самая сущность, о которой накануне ему говорил Валентин Сергеевич Смышляев.

«Зря он так осторожничал и выбирал для встречи станцию с пентаграммой на потолке. – Николай мысленно усмехнулся. – Этот демон привязан к конкретному месту – к Художественному театру. И к конкретному человеку – к Михаилу Булгакову. А раз Булгаков сейчас далеко от Москвы, то привязка у демона осталась только одна: МХАТ. Такие сущности не могут перемещаться на большие расстояния от места своей, так сказать, прописки».

Это соображение показалось Коле слегка обнадеживающим. По крайней мере, в данный момент Михаилу Афанасьевичу Булгакову ничто не грозило. И не будет грозить, пока он не вернется в Москву. Но оставался вопрос: что будет, когда это произойдет? Ну, то есть, что именно будет – Николай прекрасно понимал: демон доберется до того, чей облик он принял. Уничтожит его. А потом, быть может, сам займет его место. Как это предотвратить – вот это и вправду был вопрос. И Скрябин, должно быть, произнес его вслух, потому как услышал вдруг у себя за спиной знакомый мужской голос:

– И что, интересно, ты собрался тут предотвращать?

Коля мгновенно оглянулся. Позади него стоял, усмехаясь, тот самый капитан госбезопасности – их с Мишкой куратор.

– Вы следили за мной по приказанию Бокия? – Коля задал свой вопрос раньше, чем успел подумать о субординации.

Но «куратор», похоже, ничуть не рассердился.

– Не один только Бокий твоей персоной интересуется, – сказал он.

[1] Все факты, касающиеся постановки в Художественном театре пьесы М.А. Булгакова «Мольер» («Кабала святош») – подлинные.

2 декабря 1939 года. Суббота

Москва. Площадь Дзержинского

1

На сей раз телефон задребезжал на столе у Валентина Сергеевича. И Скрябин ощутил благодарность к звонившему, кем бы он ни был. Звонок этот прервал воспоминания, которые Николай считал одними из самых неприятных за всю свою жизнь.

Шеф «Ярополка» снял трубку, выслушал, что ему сказали, и коротко кивнул:

– Да, хорошо! – А потом дал отбой и повернулся к Скрябину: – Кедров звонил из вашего кабинета. Дежурный только что сообщил: пришла Лариса Владимировна Рязанцева. Так что, думаю, вам нужно проводить её в наш отдел кадров. Чуть позже я и сам хотел бы с ней встретиться, но сейчас мне нужно кое-куда отъехать.

– В Барвиху, надо полагать?

– Угадали. Я позвал бы и вас с собой, но вам нужно срочно начинать работу по делу. Да и потом...

Смышляев запнулся на полуслове, но Николай прекрасно его понял.

– Михаил Афанасьевич изъявил желание переговорить с вами тет-а-тет.

– Изъявил, да. Но я и сам, сказать по правде, хотел бы побеседовать с Мишей с глазу на глаз. Мы с ним больше трех лет не виделись, а за это время в моей жизни много чего переменилось, как вы догадываетесь. И не только у вас имеются секреты, которые вы не вправе разглашать.

«Однако с Булгаковым вы своими секретами готовы поделиться!» – подумал Николай. Он и сам не понял: вызвала эта мысль у него раздражение, или он принял её как должное?

– У меня, Валентин Сергеевич, будет к вам просьба. – Усилием воли Скрябин подавил вздох. – Когда вы встретитесь с Михаилом Афанасьевичем, передайте ему: то, о чем мы с ним говорили три года назад, остается в силе. И он сможет хоть как-то себя обезопасить, если не станет сейчас возвращаться в Москву. Пусть пробудет в Барвихе, сколько сможет. А я тем временем попробую сделать то же, что и раньше.

Смышляев выпрямился в своем кресле и наконец-то перестал болезненно морщиться. А на его побелевшие губы вернулось лёгкое подобие краски.

– Так протокол «Горгона» – это не байка? – вопросил он. – Вам действительно удалось его разработать и реализовать?

– Не в одиночку: Мишка мне помогал. То есть – Михаил Кедров. Хоть я не рассказал ему тогда всего – памятуя вашу просьбу о секретности. – Скрябин чуть улыбнулся, и сам ощутил, насколько невеселой эта улыбка вышла. – Но я не уверен, что сейчас прежние действия удастся повторить – если та сущность стала сильнее, чем была. А она наверняка стала: сам Михаил Афанасьевич и подкормил её, когда случилась история с «Батумом».

– Я до сих пор не могу понять, почему «Батум» запретили к постановке – это пьесу-то о Сталине!.. – Смышляев покачал головой. – Ведь не из-за того же, в самом деле, что он не захотел увидеть себя на сцене в качестве романтического героя!..

– Уверен, что не из-за этого, – сказал Скрябин. – И я догадываюсь, какова была истинная причина. Однако она – причина этого – больше уже не имеет значения. Так что, вероятно, не стоит сейчас тратить время на её обсуждение. Разрешите идти? – И он, не дожидаясь ответа, поднялся со стула.

Конечно, это тоже была маленькая пьеса: шеф «Ярополка» никогда не требовал от подчинённых, чтобы они испрашивали такое разрешение. А сегодня на Скрябине даже не было формы: он облачился в костюм-тройку. И к чему были бы сейчас подобные расшаркивания? Но Николаю доставило тайное удовольствие видеть, как на лице Валентина Сергеевича отобразилось разочарование: руководитель «Ярополка» был не менее любопытен, чем его подчиненные.

– Да, идите, – кисло произнес он. – Время и вправду не ждёт. Обсудим всё позже.

2

Ларисе Рязанцевой уже доводилось бывать в здании Наркомата внутренних дел: минувшим летом, когда её приглашал для беседы руководитель «Ярополка» – загадочный и совсем не похожий на чекиста Валентин Сергеевич. Николай сказал ей тогда, что шефа нужно называть товарищ Резонов; но дал понять, что это не настоящая его фамилия.