Историко-архивный институт, который недавно окончила Лара, являлся ведомственным вузом Наркомата внутренних дел. И девушке была очень хорошо известна история этого учреждения: самого устрашающего и при этом – самого восхваляемого в Стране Советов. Страх вдохновляет людей на похвалы лучше, чем что-либо другое. И любой советский школьник знал песню-гимн, сочиненную в честь сотрудников лубянского ведомства:

Фуражек синих стройный ряд

И четкий шаг подкованный –

Идет по улице отряд

Железными колоннами.

Мы те, кого боится враг

На суше и в воде.

Не одолеть ему никак

Войска НКВД.

Народный комиссариат внутренних дел был образован 10 июля 1934 года, и возглавил его тогда Генрих Григорьевич Ягода, руководивший до этого Объединенным государственным политическим управлением – ОГПУ: организацией, столь же широко известной советским гражданам, как и её правопреемница. Иначе с чего бы это было Михаилу Булгакову, обладавшему непревзойдённым чувством юмора, публиковать свои фельетоны в газете «Гудок» под псевдонимом Герасим Петрович Ухов – Г.П.Ухов? И ведь, главное, редакция это пропустила!

Оставалось только удивляться, что по-настоящему серьезные неприятности у этого поразительного человека возникли относительно недавно. Да и возникли они, если верить уклончивому объяснению Николая Скрябина, даже не по причине литературной деятельности!

В составе НКВД имелось шесть управлений, среди которых первым – под литерой а – значилось Главное управление государственной безопасности. Именно в него-то и вошел не имеющий места в штатном расписании проект, известный лишь небольшой группе посвященных под названием «Ярополк». Именно там Ларисе Рязанцевой предстояло теперь трудиться.

И Лара, стоя перед зданием бывшего доходного дома страхового общества «Россия», пыталась разобраться в самой себе. Что она ощущала, переходя в «Ярополк» из своей любимой Библиотеки Ленина? Как ни странно, две вещи одновременно: ужас и радость. Ужас – понятно, по какой причине: девушка слишком хорошо понимала, какими вещами занимается НКВД – пусть даже проект «Ярополк» непосредственного отношения к ним не имеет. А вот с чувством радости всё было сложнее. Да, Лара была очень рада, что Николай Скрябин наконец-то ей уступил – признал: они должны работать рука об руку. И сама эта предстоящая совместная работа волновала и воодушевляла её. Однако любовь к Николаю и желание находиться рядом с ним составляли не единственную причину Лариной радости. Было и ещё кое-что: желание прикоснуться к средоточию Тайны, которым Ларисе Рязанцевой представлялся «Ярополк».

И, когда девушка вошла в здание Наркомата, когда назвала своё имя дежурному, сердце её выделывало кульбиты отнюдь не из-за страха. Лара, пока ждала Николая, разглядывала своё отражение в большом зеркале, имевшемся возле входа; оно, должно быть, висело там ещё со времени, когда здесь был роскошный доходный дом. И видела себя: в пятнистой кроличьей шубке и такой же шапочке, из-под которой выбивались подвитые русые волосы, и с большими серыми глазами, в которых так и плескалось жадное любопытство. А ещё – она отчётливо различала на своем собственном лице какую-то абсолютно детскую жажду чуда. Это в двадцать-то один год! Ей было стыдно за саму себя, но поделать с собственными чувствами она ничего не могла. Да и не хотела, пожалуй.

Предвкушение чуда не рассеялись в душе Лары даже тогда, когда она увидела мрачное и сосредоточенное лицо Скрябина, спустившегося за ней. И она поняла, во что ввязалась, лишь тогда, когда они вдвоем с Николаем поднимались на лифте, и её жених произнес:

– Мне только что прислали из МУРа результаты экспертизы по делу Топинского. – Он приподнял за уголок картонную папку, которую держал в руке. – Как я и рассчитывал, результаты вскрытия тела дают нам кое-какие дополнительные улики. Так насадить убитого на кол мог лишь человек определённого роста – не ниже, чем метр и восемьдесят сантиметров. Да и сам кол оказался весьма занятным... Сейчас мы зайдем в отдел кадров, а потом отправимся в мой кабинет, и я покажу тебе фотографии.

И Лара пожалела, что утром она плотно позавтракала, прежде чем выходить из дому.

3

К радости Николая, в отделе кадров они пробыли недолго. Он был как на иголках – зная, чем может обернуться промедление. Смышляев заранее предупредил кадровую службу о новой сотруднице, которую следовало временно провести по особому списку штатских участников проекта – не имеющих специального звания по линии госбезопасности. Так что от Рязанцевой Ларисы Владимировны пока что потребовалось одно только заявление о приеме на работу. Все остальные формальности предполагалось уладить на следующей неделе. И ещё – там же, в отделе кадров, Николаю передали те личные дела «бокиевских» сотрудников, которые он запросил накануне.

И вот теперь в небольшом кабинете Скрябина собрались четыре человека. Они все уже были знакомы между собой – представлять их друг другу не требовалось.

Сам Николай сидел, подбоченившись, не за столом, а на столе, спиной к задернутому шторами окну: никому со стороны не следовало видеть их сборище. Под потолком ярко горела пятирожковая люстра, и на стенах мельтешили, как в театре теней, серые силуэты присутствующих. Свой темно-синий пиджак Скрябин расстегнул, а узел галстука чуть распустил: в Наркомате жарко топили.

За свой стол Николай усадил Лару. И перед ней лежали сейчас веером раскрытые личные дела трех сотрудников, которых Скрябин счёл наиболее подходящими для роли палача-имитатора. Эти трое служили под началом Бокия в 1936 году, бывали, по свидетельствам, в его «дачной коммуне» и обладали подходящими физическими параметрами. Девушка сосредоточенно просматривала сейчас содержимое картонных папок и в своем голубом шерстяном платье с белым кружевным воротничком походила на старшеклассницу, корпящую над уроками.

А Миша Кедров и Самсон Давыденко (оба – тоже в штатских костюмах) устроились с противоположной от неё стороны стола: изучали материалы, предоставленные муровскими экспертами. Лара знакомиться с этими документами явно не жаждала. Сказала, что посмотрит их позже. И Николай решил пока не настаивать: он уже изложил своей невесте все детали случившегося. Девушка попросила только показать ей снимок того белого знака – автографа убийцы. И, увидев этот символ – то ли крест, то ли ключ – в раздумчивости поджала губы и покачала головой. Скрябину показалось: символ оказался ей знаком. Но никаких уточняющих вопросов старший лейтенант госбезопасности задавать не стал. Знал: Лариса Рязанцева сама обо всём расскажет, если додумается до чего-либо определенного. А сейчас им всем следовало обсудить другое – самое важное: список потенциальных преступников.

И Скрябин, дав своей команде с четверть часа на просмотр материалов, проговорил:

– Я считаю, лишь эти трое подходят в качестве подозреваемых по всем критериям. И это – хорошая новость: список невелик.

– А плохая новость, – тут же подхватила Лара, явно успевшая углядеть главное при изучении папок с личными делами, – заключается в том, что ни один из них уже не состоит на службе в НКВД. По разным причинам.

И это было чистой правдой.

4

Первый из подозреваемых (первый – условно; Николай не мог пока отдать кому-либо предпочтение) был уволен из ГУГБ по состоянию здоровья в самом начале 1937 года. И не по причине травмы ноги, как подумал в первый момент Скрябин – уже возликовав мысленно. Нет, Еремеев Митрофан Прокофьевич, 1898 года рождения, уроженец Московской области, получил ожог сетчатки обоих глаз, экспериментируя в химической лаборатории «Ярополка».

Накануне Скрябин не заметил у беглеца, которого он преследовал, никаких признаков подслеповатости. Но – убийца мог позволить себе размалевывать стены бесценным алкахестом. Так что исцелиться при помощи него от глазной болезни он уж всяко сумел бы. Да и сам факт, что Еремеев являлся по образованию химиком, был, что называется, лыко в строку. Сейчас, согласно документам, Еремеев проживал в Подмосковье, в доме своего брата. И туда уже выслали наряд наркомвнудельцев.