Около нашей стартовой площадки стояло несколько очень важных господ, в которых мы разом заподозрили высший офицерский состав местного технического училища. От больших погон, шёлковых лент и сияющих орденов в глазах рябило. При этом курсанты-швабы из глазеющих толклись в некотором отдалении, поглядывая на высших офицеров почтительно, а на нас — возмущённо.

«4-а» остановился первым. Не успели князья начать высаживаться, как один из толстых генералов принялся чего-то требовать, багровея по мере произнесения своей речи. Мы аж помедлили, прислушиваясь.

— Они требуют объяснений, — пояснил Хаген. — Кто-то из курсантов, как только увидели нашу скорость перемещения, вызвал училищное начальство. Напирают на нарушение правил дуэли…

Однако германцы совершенно очевидно не на тех напали. Иван спустился на землю и-и-и… поворот, осанка, взгляд — тут не просто княжеским, тут великокняжеским повеяло! Толстый немец сразу сделался в два раза тише и почти завял. А тут и Багратион с Витгенштейном подоспели — тоже не лыком шиты. Сокол и Пётр отлично говорили по-немецки. Серго, хоть и разумел в дойче примерно как я, вполне успешно сделал этакий великосветский вид, да с Кавказским оттенком.

Далее стоять было уж неловко, и я первым полез наружу. Только на землю ступил, Иван поворачивается ко мне и улыбается эдак хитро:

— Представьте себе, ваша светлость, господа требуют предъявить артефакт ускорения!

— Да пошли они в жопу! — буркнул я. — Артефакт им! Хрена лысого!

Кое-кто из немцев, похоже, понимал по-русски, поскольку ответ мой вызвал бурю гнева. Возмущались по-русски и по-немецки. Из того, что я понял и сумбурно перевёл мне Хаген, основными претензиями были: первое — некое действие неизвестной немцам природы в результате которого машина без лобового бронестекла смогла по скорости превозмочь обычную (тут начинались вопли на тему «и вообще не так она должна была двигаться!»), и второе — применение артефактов вопреки договорённости (и поэтому дуэль не засчитана).

Тут причапали швабские шагоходы (имеющие, честно скажем, куда более бледный вид, чем мы), и претензии к соблюдению условий дуэли повалили ещё и от них.

Песчаный, получив от Ивана:

— Все вопросы об артефакте ускорения вы можете задать русскому Императору, направив заявление через Имперскую канцелярию государства Российского, — немного успокоился. А командир зелёного, сбоку краской изгвазданного, продолжал прыгать и бить себя в грудь. Когда дело дошло до тыканья пальцами конкретно в меня, мой Зверь внутри заворчал: «И долго мы будем это терпеть?» И, что характерно, тут я был с ним полностью согласен. И сказал:

— Слышь, ты, попрыгунчик! Да я в одного тебя размотаю. Вместе с твоим экипажем и твоим шагоходом! И ничья помощь мне нужна не будет!

— Это ваше официальное заявление? — тут же влез кто-то из старших офицеров.

— Да-а-а! Я один.

— Без шагохода⁈

— Без шагохода!

— И даже без магических приёмов?

— Да, без магических приёммов! Залазьте в свою коробочку, выходите в поле, я вас в блин раскатывать буду! На голом ресурсе моего организма.

— Да он сумасшедший! — сказал не особо таясь кто-то из немцев.

Впрочем, швабы уже забрались в свою машинку и вышли на стартовую площадку.

— А вы какую выбираете?.. — начал, оборачиваясь ко мне, толстый генерал.

— А я сэкономлю вам время на беготню! — сказал я, шагнул на землю полигона и сразу обернулся, принимая свою новую, максимальную форму.

Мы самые большие! – радостно взревел Зверь внутри.

А швабы, не дожидаясь никаких ракет, начали шмалять по мне из всех стволов. Было в этом что-то истерическое.

Смотри, как могу! — хвастливо сказал Зверь.

Вылетающие из стволов пули и снаряды словно в патоке увязли, как и весь остальной мир. Всё стало ме-е-едленное. А я напружинился и прыгнул с места, оставляя внизу всю летящую в меня учебно-красочную комплектацию. И приземлился на крышу «Пантеры», мелко затрясшейся под моим весом. Выпустил когти… Прикинул, где у них экипаж-то сидит, чтоб не порвать кого ненароком… И вбил светящиеся когтищи под крышу, срывая её, как обёртку с новогоднего подарка.

Время снова потекло как обычно. Я откинул искорёженный бронелист и спросил у побелевшего экипажа:

— Я победил?

— Я-я! Я! — три побелевших лица закивали, заикаясь.

Мы самые страшные! – гордо сказал Зверь.

На этой полянке — точно.

— Это — назидательный урок, господа, — раздался голос Фридриха в воцарившейся тишине. — Не стоит дразнить русский медведь. Даже если он белый и пушистый.

В ТИХОМ ГОРОДЕ ЛИНЦЕ

Какое счастье, что существует заклинание очищения! Как, посмеиваясь, говорил батя: хоть в канаве изваляйся, а домой придёшь орлом. До такого, признаться, ни разу не доходило, но во множестве походов выручало меня изрядно. Да и после дуэлей сколько раз. Вот сегодня взять.

Не считая того, что под конец боя нам и краски досталось. А грязищи-то! Хаген — вовсе не маг. Фридрих до недавнего времени даром обладал столь хилым, что в приличных кругах об этом даже упоминать считалось неприличным — тоже защитный экран удерживать пока не научен. А у меня так внимание было другим занято, что в особо напряжённые моменты я про этот антигрязевой щит тупо и забыл. Так что кабина нашего «1-Н» оказалась изукрашена и болотно-глинистой кашей, и сухой пылищей поверх, и щепками, и листьями, и чем только ни попадя. И сверху по итогу разновцетно раскрашена. Но заклинание очищения лечит всё! Так что к итоговому рукопожатию мы сияли, как новенькие империалы. И шагоход тоже.

Вот такой сияющей компанией мы и шлёпали по утреннему Линцу, бодро распахивающему ставни и наполняющемуся народом. Пять утра, ядрёна колупайка! Жизнь бурлит!

— А что, Серго, пригласил бы ты свою Дашеньку на утренний моцион в пять утра? — спросил я, глядя на неторопливо вышагивающую впереди нас парочку с болонкой на поводке.

— Ну уж нет, — фыркнул Багратион в ответ, — мне, знаете ли, здоровье дорого. И благорасположение супруги.

— Я бы вот тоже лучше вечером, — неожиданно выдал вслух Хаген, — в театр бы. Или в синему…

Петя дружески приобнял его за плечи и задушевно покивал:

— Совсем ты, братец, обрусел. От нашего брата и не отличишь!

Эта мысль, озвученная князем Витгенштейном, на некоторое время даже погрузила меня в задумчивость. А был ведь ещё Багратион.

Впрочем, солнце светило, птицы пели, мой Зверь был доволен и жизнь в целом — прекрасна!

Хочу заметить, что несмотря на раннее утро, когда мы явились на порог дома семейства фон Ярроу, нас уже ждали. Не с караваями, конечно. Тут у них в Германии вообще как-то в этом отношении скуповато, но всё-таки завтрак выглядел куда приличнее, чем невнятная размазня в прекрасном павильоне Берлинского императорского сада. Я бы даже сказал, на папу Генриха и маму Вильгельмину весьма положительно подействовала прошлогодняя поездка «в русские гости». До сибирского изобилия, когда на столе с трудом место находится, чтобы новое блюдо поставить, конечно, не дотягивало, но баронское застолье даже императорский обед уверенно перекрывало. Как бык овцу, можно сказать. И по вкусности в том числе.

Эх, худовато кормят германского императора. Может, он поэтому и сердитый такой?

Маманя Вильгельмина как увидела исхудавшую нашу четвёрку — и сына в том числе! — ох, запереживала. А когда она сообразила, что самый тощий шкелет — это и есть Фридрих Вильгельм Август, принц Прусский, у баронессы чуть глаза от изумления не вывалились. И вся толпа родственников принялась выражать свои соболезнования и бурно вокруг хлопотать. Видели вы когда-нибудь, как хлопочут, вытягиваясь в струнку и пытаясь держать строй? Занимательное зрелище, я скажу.