В то время была зима. Как потом я поняла, это тоже было удачным стечением обстоятельств. Как и то, что Эмма была долго больна. Я не могла уделять ей много времени, пока не освоилась.

А её болезнь затянулась по естественным причинам. Её диагност, конечно, помогал, но не так хорошо, как хотелось бы. Для того, чтобы только с его помощью вылечиться, нужно было сделать еще кое-что. А именно — подзарядить его. Эмма не слишком и рассчитывала на его помощь. Для нее это было "вспомогательное, не обязательное оборудование". Так она думала о нем. Я сначала не понимала, а потом... На самом деле она смогла им воспользоваться всего три раза. И в последний раз больше половины шкал загорелись синим цветом. Это означало, что необходимых ей веществ в нем просто нет, они уже истрачены.

Диагносты удобно использовать для оказания первой экстренной помощи. Но потом больного или пострадавшего перевозят в больницу, где они просто не нужны, там и оборудование лучше, и лекарства какие угодно. Когда Эмма была вне купола, ей негде было получить помощь, и я считала, что диагност может помочь. Но на самом деле это не так. При легких ранениях возможно, но при тяжелых, если до купола не дойти, он был практически бесполезен. Он мог вылечить практически все, что угодно. Но в него просто не вмещалось все, что нужно более, чем на один раз. Варианты замен тоже были ограничены, и эффект лечения от них, разумеется, снижался. Именно поэтому Эмма считала его бесполезным.

И не только в этом была проблема. Те люди, что окружали Эмму. Поначалу я никак не могла понять, почему они не помогают ей. И в то же время то, что они стараются ухаживать за ней, я не могла отрицать. Одно не сходилось с другим. Но глядя вместе с Эммой на этих странных людей, на вещи, что её окружали, слушая разговоры, я с большим опозданием поняла, наконец, одну вещь. Но как её принять и понять я просто не знала пока. Мне почему-то думалось, что эти люди живут вовсе не в куполе. То есть совсем. Это место, куда она попала, было где-то вне привычного мне уклада жизни. И, наверное, поэтому большинства привычных для нас вещей у этих людей просто не было.

Я все больше и больше укреплялась в этой мысли, улавливая все больше деталей и странностей, несоответствий. Эмма в то же время тоже испытывала смешанные чувства. Я могла слышать, когда она говорит. Слышать то, что она слышит. Но мне трудно улавливать её мысли... Точнее, я не слышу их, как какой-то голос в моей голове. Это смесь из эмоций, образов, ощущений разнообразных больше. Хотя чувства как раз мне уловить не составляло труда, особенно, если они были сильными и без примесей, так сказать.

Иногда какие-то вещи про себя она неосознанно называла четко и ясно. Для нее образ вещи, предмета, связанные с ним чувства, ощущения, был как единый, многомерный отпечаток, словно отпечатанный в мозгу. Это не всего касалось, разумеется. Но, к примеру, я четко знала, что одежда, в которой она была вне купола — это форма. Я не знаю, так ли ход мыслей, отношений отображается в головах у других людей, но сравнивая с собой, я понимала, что что-то похожее происходит и у меня. И её я хорошо улавливала, а значит, этот механизм связан как-то с сутью работы человеческой мысли.

Так вот, то место, где оказалась Эмма, её тоже озадачивало. И люди, которых она видела вокруг себя, тоже. Я даже недоумевала по этому поводу, не понимая источника этой эмоции — ведь она целенаправленно шла сюда, чему же она так удивлена?

И еще она радовалась чему-то, видя их. Этого я не понимала совсем. Хотя, в этой радости была примесь... Не знаю, как точнее объяснить? Сожаления, жалости, она даже сердилась иногда, но безличностно, а словно на что-то большее, чем просто люди вокруг нее.

Как я уже говорила, она долго была в плохом состоянии, по большей части просто спала. Но постепенно она все же приходила в норму, и её периоды бодрствования становились все больше и дольше. До сих пор не представляю, как бы я справилась со всем этим, если бы она была в нормальном состоянии с самого начала.

Был еще один момент, который дал мне некоторую передышку. Информация поступала практически только от того, что я видела глазами Эммы. Она почти никого не видела, а со старой женщиной, что иногда появлялась возле нее, было очень трудно общаться. Не потому, что она не хотела этого делать. Просто мы не понимали её по большей части. Не слова, язык был тот же, только немного искаженный и упрощенный, смысл слов.

— Где я нахожусь? — однажды спросила Эмма.

— Строоса.

Это слово ничего ни ей, ни мне не сказало.

— Что это?

— Поселок.

Этого слова она тоже не знала, хотя мне показалось чем-то знакомым.

— Что такое "Строоса. Поселок"? — старательно выговорила новые слова Эмма.

Старуха долго молчала. На лице её прочитать что-либо было просто невозможно, во множестве складок глаза словно терялись.

— Место, где живут.

— Это купол? — вполне логично предположила Эмма.

— Я не знаю "Купол", — непонятно ответила женщина.

И таким образом происходили большинство разговоров между ними. Казалось, что об одном и том же, и в то же время совсем не понимали друг друга.

— Откуда ты пришла? — спросила женщина однажды.

— Из купола.

Пожевав губами, старуха долго молчала, а потом снова спросила:

— Где "купол"? — и развела руками вокруг.

Этот её жест я не поняла, а Эмма четко показала направление рукой.

— Там.

Старая женщина повернулась, будто могла видеть сквозь стены, так вполоборота посидела немного, наверное, пытаясь что-то соотнести в своей голове.

— В горах?

— Нет.

— Разве ты пришла не оттуда?

— Купол не в горах. Он рядом. Я шла через горы много дней.

— Мелонические горы подпирают собой небо. Ты пришла оттуда. Ты живешь на небе?

— Нет. Купол расположен на земле, чтобы защищать людей от холода.

— Как много людей живет там?

— Несколько миллионов.

Женщина пожевала губами, а потом выставила растопыренные пальцы:

— Столько?

Я зашла в тупик, глядя на неё. Что она хочет узнать? Но Эмма общалась с ней больше и правильно поняла.

— Нет. Больше. Как звезд на небе ночью.

Глаза женщины округлились, она долго молчала, вглядываясь в Эмму с недоверием.

— Разве на свете есть столько людей?

— Да.

— Они живут... вместе? — она покомкала воздух руками перед собой.

— Да.

— Что они едят? Разве можно прокормить столько народа?

— У нас много еды.

Этот вопрос женщины и Эмму поставил в тупик.

— У вас хорошие охотники?

Я знала, что такое охота. Эмма тоже. Но почему эта женщина спрашивает о таком?

— Охотник, тот, кто убивает животное, чтобы получить пищу? — все же спросила моя вторая половина.

Агна закивала.

— В куполе никто не охотится.

— Почему? Охотники приносят мясо, женщины и дети собирают растения. Такой порядок. Тогда еды будет много.

— У нас много еды, — повторила Эмма и попыталась объяснить: — Еду производят в куполах. Фабрики.

— Я не знаю это слово.

У меня было чувство, что она не верит словам, что слышит. Но все же ей было интересно выяснить этот вопрос, и она снова заговорила:

— Когда наступает зима, что вы будете есть, если не охотитесь?

— Много чего, — рассеянно ответила Эмма, а потом я почувствовала её удивление. — Что значит "зима наступает"?

Я даже не обратила внимания на эту оговорку.

— Весна, лето, осень, зима. Разве ты их не знаешь?

— Знаю. В куполе всегда лето. На поверхности всегда зима.

Они опять не поняли друг друга. Как и я. Это ставило в тупик.

У меня было не очень много времени задумываться над тем, что я могла видеть через Эмму, но даже те крохи, что удавалось подсмотреть, становились все интересней и загадочней. Мне нужен был ответ, что это за люди, где они живут. Почему они живут так. Почему Агна не знала, что такое "миллион". Как не дико и невозможно это казалось, но неужели она не умела считать? Но ведь когда показала свой узловатые, растопыренные пальцы, имела в виду счет, цифры? Значит, понимала и пыталась соотнести с тем, что знает. Но в этих привычных ей понятиях не было цифр с таким значением? Как такое возможно?