— Вот! — усмехнулся отец. — Одно ханжество! Кстати, кокаин давно уж из моды вышел. Сейчас есть вообще безвредные стимуляторы, на их выработку можно моды запрограммировать. Дался им этот кокаин! Кратосский националист, наверное, писал. Не тем плох Хазаровский, что кокаинист, а тем, что тессианец.

— Это точно! Я так это и воспринял, как выпад против Тессы.

— А императору побоялся показываться на глаза и прилетел ко мне, — предположил отец.

— Ну, вот еще! Страх перед императором вообще глубоко иррациональное чувство. Ну, что, по здравому размышлению мне может сделать Хазаровский? Снимать меня не откуда, а под суд отдавать не за что. Несколько неприятных минут императорского оледенения — и все.

— При Страдине под суд могли отдать и просто так, — заметил отец.

— Так то при Страдине. А у Хазаровского принципы. Либеральный император — самое безопасное в мире существо.

— Ну, как сказать… Бывают частные обвинения. На тебя пострадавшая сволочь может подать. Как его?

— Кривин.

Я пожал плечами.

— Пусть подает. Не думаю, что Хазаровский будет недоволен этим инцидентом. Я же его честь защищал.

— Он не любит подобной самодеятельности, — заметил отец.

Пирожное было съедено, чай выпит, а разговор сместился в политическую сферу.

— Ноократия — это правильно, — сказал отец. — Это по-тессиански. Ни к чему учитывать мнение всякой швали. Они тут наголосуют! Впрочем, нам-то с тобой что? Мы же оба не правоспособны.

Да, я по возрасту, а он по приговору.

Утро. Солнце серебрит листву, зажигает капли ночного дождя, оставшиеся в венчиках цветов.

Свежо. Я накидываю куртку.

Нажимаю кнопку баллончика с краской и наблюдаю, как серебристо-зеленое пятно расползается поверх черной надписи. Я управляю процессом через кольцо связи, и ворота приобретают ровный приятный цвет.

Работы на полминуты!

Закрываю краску и возвращаюсь в сад.

Выхожу в Сеть. Что за дурацкая привычка читать утренние газеты! Нет, надо бросать.

Сайт «Утро Кратоса». Статья того самого Сергея Кривина. Новая!

Сажусь за стол возле кустов сирени. Почему-то для меня очевидно, что непременно надо сесть.

Статья называется «Проклятие семьи».

«Как стало известно в редакции "Утро Кратоса" император решил удалить из Кириополя пасынка покойного императора Даниила Данина и сына террориста Вальдо Артура Вальдо-Бронте. Причиной послужил роман Артура с его дочерью. Импульсивный и неуравновешенный сын убийцы трехсот мирных граждан, видимо, не устраивает в качестве зятя даже беспринципного Хазаровского. Интересно, что сын приговоренного к смерти государственного преступника предпочитает называться по фамилии отца, а не матери или отчима. И бесстыдно заявляет в обществе, что он сын Анри Вальдо.

Однако позицию императора тоже трудно счесть нравственной, поскольку он высылает за пределы империи своего несовершеннолетнего подопечного, за которого обязан отвечать».

Тут до меня дошло, что это я — «проклятие семьи». Императорской.

И еще мне категорически не понравилось слово «подопечный».

По ступеням крыльца спускается мой отец — государственный преступник и убийца трехсот человек Анри Вальдо. Почему из статьи кажется, что это я — убийца трехсот человек?

Перед отцом парит поднос с кофе и молочными булочками, приземляется на стол. Отец смотрит на меня.

— На тебе лица нет! Что случилось?

— Случился господин Кривин, — говорю я. — Пишет, что я «проклятие» императорской семьи.

Отец пожимает плечами.

— Ну, залепи ему еще одну пощечину.

— Если найду.

Мы с Маринкой сидим на поваленном дереве в университетском парке.

— Клянусь, я никому не говорил о нас.

Как я пережил сегодняшнее занятие — не знаю. И не знаю, чего больше боялся: сочувствия или косых взглядов. Я встречал всех улыбкой. Победной, как мне казалось. А, может быть, просто искусно сделанной маской.

— Это я проболталась, — улыбается Маринка. — Очень хотелось похвастаться.

— Похвастаться? Я же сын убийцы и проклятие семьи. Вон, что пишут!

— Да плюнь ты на этого Кривина! Он просто отомстил тебе за пощечину доступным ему способом. Ты сын самого храброго человека империи, приемный сын самого благородного и, ну, не знаю, если тебе не нравится «подопечный»… Член семьи! — нашлась она. — Самого умного. И ты унаследовал все! И еще на гитаре играешь, — она улыбнулась.

Обняла меня за шею и поцеловала в губы, и у меня окончательно закружилась голова.

Как можно быть одновременно таким несчастным и таким счастливым?

Император вернулся раньше обычного. Конечно, солнце давно село, и близнецов уложили спать, но еще час до полуночи.

Олейников как-то заметил, что народ недолюбливает Хазаровского за то, что он заставил всех вкалывать. «Даже меня!» — с некоторым удивлением добавил он.

По крайней мере, Леонид Аркадьевич не делал для себя исключений.

— Артур, пойдем на балкон чаю попьем, — сказал император.

Не то, чтобы арктический холод, но тон прохладный. На балкон, видимо, для усиления впечатления. Весна же еще! На мраморной балюстраде — капли росы. И слегка видно дыхание. А я в одной рубашке. Не бежать же за курткой, оттого что Хазаровский позвал на балкон. Не могу же я заставить ждать императора.

Леонид Аркадьевич в костюме. Ему тепло.

От чая поднимается пар.

— Думаю, ты знаешь, о чем будет разговор, — говорит император.

— Да.

— Я слушаю.

— Где-то в веках с фамилией «Кривин» случилась мутация, и из нее выпала буква «д», — начинаю я, грея руки о чашку чая.

— Угу! — улыбается Хазаровский. — Значит, относительно вашего романа с Мариной это неправда?

— Правда, — говорю я.

— Вот зачем нужна независимая пресса! Откуда еще узнаешь об отношениях своих детей?

— А то, что вы высылаете меня из Империи именно поэтому, правда? — перехожу я в наступление, хотя холод пробирает до костей, лишая желания атаковать.

Куртку бы! Или в теплую гостиную. Я тоскливо посматриваю на ярко освещенную балконную дверь и окно. Там осталась Маринка.

— Нет, — говорит Хазаровский. — Это неправда. Также как про кокаин.

— Я знаю. Я…

— Защитил мою честь, — усмехается он. — И лишил меня морального права подать на него в суд.

— Марина сказала, что вы не собирались этого делать.

— Ну, почему бы и нет? Действительно, пресса не должна превращаться в клоаку. Не хочется, конечно, тратить время на подобную мышиную возню, но этим бы занялись адвокаты.

— Извините, если я был неправ. Не сдержался.

— Ладно, я понимаю твои чувства. Хотя иногда очень полезно сдерживаться.

— Постараюсь.

— Кстати, в одном господин бывший Кривдин безусловно прав. Ты действительно несовершеннолетний, находишься под моей опекой, и я не имею права подвергать твою жизнь опасности. Все-таки другой мир, со своими правилами.

— На Анкапистане совершеннолетие в пятнадцать лет, — заметил я.

— Мы же не на Анкапистане.

— В моем возрасте отец уже командовал кораблем, а через три года — всем тессианским повстанческим флотом!

— Лучше бы он этого не делал.

Я молчу, наконец, отпиваю чай, уже почти остывший.

— Я воспринимал тебя как взрослого, — продолжает он. — Взросление очень индивидуально.

— Я сдам экзамены и, если пройду, поеду, — сказал я. — Что бы там ни говорили.

— Хорошо, — сказал император. — Артур, а ты не простудишься? Пойдем в дом!

Мне хотелось расхохотаться. Я чуть не прыснул со смеху.

— Ничего, ничего, государь.

Мы встали, он положил мне руку на плечо и тихонько подтолкнул к балконной двери.

— Отец передавал вам уверения в своей преданности, — сказал я.

— Спасибо, от Анри Вальдо это очень ценно. «Историю» я получил. Буду изучать.