— Николай Бобров, профессор оперативной хирургии.

— Это ничего, что мы запросто, а то, мож, вы граф какой?

Он хохотнул.

— Нет, братец, не граф я, да и после сегодняшней заварушки, даже будь я графом… Теперь мы кровью повязаны.

Из разбитого купе выглянула девушка. Вот он кого защищал, понятно…

Я подобрал карабин, дозарядил его и протянул Николаю.

— Умеете?

— А чего уметь, направил на врага, да за-сю́да потянул.

Бобров, казалось, был слегка пьян. Это уже сильно потом я догадался, во сколько сил ему тот день встал. Прям на грани. В купе оказались последние выжившие, и почти у всех их были залеченные раны.

По итогу отбились мы и оборону держали, покуда из главной конторы на втором паровозе ремонтная бригада со свежим, ещё позже нас нанятым отрядом охраны не приехали. Так вместе мы и пасли тот поезд, покуда рабочие рельсы не починили. Потом в воздушный в порт алмазы сопроводили. Получается, долго проторчали там. Если б магов было мало — как есть перемёрли бы от мертвецкого духана, а так — нигров огнём пепелили, своих — в лёд складывали, чтоб, значицца, домой отправить, честь по чести родной земле предать.

Много льда получилось, Марта. Цельна гора.

Светлейший Князь тоже, оказывается, в том поезде ехал, ток в другом вагоне. И ранен был тяжело, и только в конце, когда точно отбились, исцелил его наш дохтур.

Оченна сильное впечатление на Светлейшего битва произвела. Говорят, горько сокрушался, что отказался вовремя причальную платформу для дирижаблей построить. Думал, дескать, чего там — двадцать кило́метров до воздушного порта, ветка железнодорожная есть готовая… Ан вон как вышло.

Страстью этакой проникшись, Кирилл Фёдорович кажному выжившему в том ночном бою алмаз подарил. Ну, не сильно большой, конечно. Но всё ж таки — алмаз, да сверх положенной платы. Мда. Хотя не сильно он алмазами раздарился, я тебе скажу — мало служилых в живых осталось. Ну и наших, казаков, из десанта, тож многих повыкосило. Вот тебе и тройное жалованье…

Ну а кто головы сложил, тем семьям пенсию, как положено. Судьба наша такая, казацкая…

Через месяц догнали нас и награды. За тот поезд я своего первого «Георгия» получил и досрочное производство в чине — из младшего урядника в урядника. Да и не только я, понятно. Все, кто тот бронепоезд отбивал — все герои, жаль, многие посмертно.

Дослужил я тот контракт. И стычки были, и кровищи повидал, и пороху изрядно понюхал. На удивление, обвык, даже на год ещё подрядился — хотел к осьмнадцати годкам деньжат побольше заработать, чтоб, значицца, самостоятельным казаком домой явиться.

Второй год даже спокойнее прошёл. Свои-то уже все предупреждённые, с тройными усиленными конвоями передвигались. А вот русскую географическую экспедицию, знать про военный конфликт не знавшую и вляпавшуюся прямо в нигровскую засаду, пришлось отбивать — это да. Главное, они шли-то именно к шахтам, точка выхода у них там была. Пяти километров не дошли. Но успели тревожной ракетницей шмальнуть.

Котелок забулькал. Марта подскочила, сняла с огня, заварила чай, дождалась, пока по полянке распространится чайный аромат, и зачерпнула мне настоя трофейной эмалированной кружкой с розой на боку.

Я принял благодарно, кивнул на вещмешок:

— Ну, раз уж мы сегодня без пирогов, давай, что ли, сухарей погрызём.

Она поняла, достала свёрток. О, ещё сахара большой кусок! Живём! Но на рыночек всё-таки сгонять придётся. Без нормальной жратвы грустно жить, как ни крути. А одну рыбу есть я тоже не подряжался.

— Ну, слушай дальше…

— Наш отряд туда бросили, на выстрел ентой ракетницы — вот мы летели! За кем? Куда? Никто не знает.

Но успели. И отбили. И даже до базы доставили почти целых, а уж там доктор Николай всех пострадавших заштопал.

Второй серией мы на следующий день на то же место ездили документы и дневники экспедиции искать. Профессор ихний, как полечился, давай рыдать и волосёнки на себе рвать. Как же! Полтора года адского труда!

Нашли. Нигры раскидали их, конечно, но не взяли — без надобности им бумага, видать. Главный профессор как свои бумаженции увидел да в придачу коллекцию сушёных мух и жуков — чуть не окочурился от счастья. И потом три недели за нашим войсковым старшиной[40] ходил, чтоб наш отряд, значицца, за те бумажки наградили. Примучил его своими просьбами до того, что тот написал-таки ходатайство. Пришли нам медали «За спасение погибавших», всему отряду. Войсковой сказал: получайте, что есть, медалей за разыскивание бумажек пока не придумали, а этих сумасшедших жуколовов вы всё равно спасли.

Вот так получилось: три года дома не был. Но вернулся — руки-ноги целы, да и бошку, слава Богу, не зацепило. Наград прибавилось. Да и вахмистр уже! На войне-то чины только успевают перед глазами скакать, особенно младшие — кто их там жалеет!

Алмаз княжеский по приезде вполне неплохо продал — шесть тыщ рубликов с копейками получилось, прибавил за три года жалованье, да премиальные, да наградные — и все капиталы свои, показавшиеся мне фантастически огромадными, в банк положил, под проценты — пусть себе лежат. На прожитье оставил триста рублёв — нормально, не каждый служащий в полгода такие денежки зарабатывает.

А вот маман как узнала, сколько нас с того десанта выжило, чуть голову мне не откусила. Злющая была, прям цербер. И, слышь-ка, после того случая вступила ей новая блажь — женить меня, и чтоб внуков поскорее непременно.

И потянулась череда свах. Я даже и не знал, сколько ентих свах у нас в окрестностях обретается! Просто неимоверное количество. И фотокарточки девиц притаскивают, красивше некуда. Не, ну правда красивые. Там и лица, и фигуры были — у-у-ух! Я б, можить, и сам к ним чего-нить подкатил, кабы добровольно. Но вот когда так — через силу, да под давлением — не-е-е.

Но маманя взяла цель — не собьёшь! И сестры ещё… Я говорил, вроде? Один я у мамки сын, да три дочери. И они четвером, единым фронтом, давай мне мозги скипидарить. Кажный день мне мозг вынут, тряпочкой протрут, слезой горючей на тему внуков польют и на место вставят. «Всё, чтоб ты понимал, — говорят, — для твоей же пользы!»

И вот что обидно. Батяня — ну героический казак же! Как шашкой кого пластануть — первый, а как сына от матери спасти, ну хоть в чём помочь — нету, кончился героизм.

И так мне плешь проели, что года я не продержался. Сбёг. Прям на польский фронт. Там паны в очередной раз про Речь Посполитую вспомнили, у дойчей да франков денег да оружья подзаняли — и давай вновь мир делить. Тут же англы подтянулись — без этих в последние года ни одна заварушка не обходится, в кажной бочке затычка. Пусть пирог и чужой, а они кусок отхватить никогда не против.

Ага, наделят они! Может, конечно, не прирастёт земелюшкой матушка-Россия, но и своего не отдаст, будьте покойны!

Вот, полтора года я в Польше отвоевал: год основного контракта да полгода продления. Вернулся домой. Два «Георгия» у меня! «За спасение погибавших» — третья! Шеврон «За беспорочную службу»!

И чего?

И тут ты, Марта. И всё — не сын, не брат…

Нет, ты не думай, я на тебя вообще не в обиде. Если б ты ещё русский знала…

На другой день я, как и собирался, сгонял на рынок. Припасы-то, я говорил, у нас почти все вышли. Набрал круп, чаю китайского плиточного, окорока копчёного кусок, лука да хлеба свежего. Ну и ватрушек сдобных до кучи.

Между прочим, как полагается, зашёл в городскую канцелярию Иркутского Казачьего войска, предъявил документы, подтверждающие обзаведение техникой. Деловитая канцеляристка сбегала куда-то, притащила моё личное дело:

— Очень хорошо, господин Коршунов! Сегодня же оформим все бумаги на перевод вас в особый механизированный отряд. Запись о медотводе я сделала, отдыхайте, восстанавливайтесь, — и глазками чёрными стреляет. — Имейте в виду, особый отряд в случае начала военных действий подлежит немедленной мобилизации. Все сторонние контракты на этот момент приостанавливаются.