21 августа (2 сентября) 1872 года. Понедельник

В купальне Зина не стала раздеваться. И отнюдь не потому, что подозревала Ванечку в неблагородных намерениях. Просто платье её после отжима сделалось бы таким, будто его телёнок жевал. И оказалось бы окончательно испорчено. А она ещё рассчитывала, что его можно будет спасти, если аккуратно отстирать пятна сажи. Так что девушка, зайдя внутрь выгородки для переодевания, стала всего лишь отжимать подол: не выкручивая, в горсти. И случайно капнула водой на морду Эрику, который, конечно, последовал в купальню за ней и за своим хозяином.

Кот недовольно фыркнул, отвернулся от Зины и принялся с демонстративной дотошностью обследовать маленькое помещение, отделённое от основной части купальни дощатой перегородкой. А девушка присела на стоявшую возле стены низенькую скамеечку, разулась, сняла чулки и принялась отжимать их – уже куда более тщательно. Она хотела сделать всё побыстрее, чтобы не заставлять Ванечку слишком долго ждать своей очереди: он так и оставался в мокрой одежде. Впрочем, непохоже было, чтобы его это очень сильно волновало. Слышно было, как он, гулко топая по дощатому полу, прохаживается снаружи. То ли желая всё в купальне осмотреть, то ли для того, чтобы не смущать Зину своим близким присутствием, пока она переодевается.

Девушка вспомнила, каким был их поцелуй на берегу пруда, и её обдало жаром. Хотя до этого она думала: жарче, чем сегодня, ей стать уже не может. И тут к ней подбежал Эрик, перед тем изучавший что-то в самом углу выгородки.

В первый момент Зине показалось: в пасти котофей сжимает какого-то тёмного зверька – покрупнее мыши. От неожиданности девушка даже вскрикнула, хотя мышей-то она в Живогорске навидалась столько, что не ей было пугаться их вида.

– Зинуша, что случилось? – Ванечка моментально подскочил к выгородке для переодевания, однако из деликатности заглядывать внутрь не стал.

А Зина, присмотревшись, поняла, что именно притащил ей Эрик! И на сей раз удивилась настолько, что на пару секунд попросту онемела.

– У тебя всё там в порядке? – Теперь в голосе Ивана Алтынова явственно ощущалось беспокойство.

– Да, да! – поспешно крикнула дочка священника. – Через минуту я выйду!

А затем она подняла с пола предмет, который Эрик Рыжий положил возле её босых ног.

Иван Алтынов с удивлением повертел в руках то, что Зина ему передала. Он узнал эту вещицу сразу: маленький кожаный кошелёк с золочёной застежкой в форме сердечка он сам Зине и подарил – в прошлом году на именины. И, поскольку дарить кошелёк без денег – дурная примета, положил внутрь старинный империал. Хоть отец Александр, Зинин папенька, и покачал недовольно головой, когда увидел содержимое кошелька. Дескать, не пристало делать юным девицам такие подарки. Но теперь, заглянув внутрь, Иванушка увидел не золотую монету, а две ассигнации по десять рублей.

– Я его потеряла на станции, в день приезда сюда, – сказала Зина; свои ботинки она надела на босу ногу, а мокрые чулки держала в одной руке, словно это были две экзотические рыбины. – Ну, то есть не потеряла, конечно. Его у меня украли. Хотя я и не представляю, каким образом. Из-за этого я не смогла отправить телеграмму в Живогорск, когда узнала об исчезновении моей бабушки Варвары Михайловны.

– Но как же он очутился здесь?

– Понятия не имею! И, главное, я вчера утром всё тут осматривала и кошелька не увидела. Так что – одно из двух: либо Эрик своими кошачьими глазами различил то, чего я не обнаружила. Либо вчера этого кошелька здесь не было, а сегодня…

– А сегодня его потерял или спрятал здесь тот, кто тебя обокрал, – закончил за неё Иван. – Ты помнишь, кто был тогда на станции – когда твой кошелёк пропал?

И Зина их перечислила: титулярный советник Андрей Иванович Левшин; местный помещик Константин Филиппович Новиков; Елизавета Ивановна Воздвиженская с детьми, приходившаяся, как оказалось, родной сестрой господину Левшину; её супруг, Воздвиженский Афанасий Петрович – бывший управляющий господ Полугарских; Прасковья Назарова, известная ворожея, впоследствии оказавшаяся шишигой; и наконец, кучер Антип Назаров, не младший брат, а сын Прасковьи.

– Самым назойливым среди них мне показался Левшин. – Девушка болезненно поморщилась, и купеческому сыну немедленно захотелось врезать этому Левшину кулаком по физиономии. – Кстати, его пистолет до сих пор у меня. – И Зина указала на атласную сумочку-мешочек, которую она положила прямо на пол возле входа в дощатую выгородку.

Эрик успел уже эту сумку обнюхать. И теперь Ивану стало ясно, почему морда котофея сделалась при этом недовольной: от оружия наверняка пахло сгоревшим порохом.

– Расскажи-ка мне, Зинуша, обо всём по порядку: с момента, как ты уехала со станции, и до сегодняшнего утра, – попросил Иван.

Отжимать свою одежду он передумал – она уже почти высохла прямо на нём; и он повёл Зину к скамеечке за дощатой перегородкой, на которую они и уселись. Иван забрал у девушки её чулки и положил их сбоку от себя: сушиться. А потом взял её за руку, подивившись тому, какая прохладная у неё ладонь. Или, быть может, это его собственная была чересчур горячей? Он провёл большим пальцем по тыльной стороне её руки – по гладкой, всё ещё чуть влажной коже. Прикоснуться к ней было – как сорвать с дерева спелую сливу, к которой хочется немедленно припасть губами. И купеческий сын не утерпел – сделал это: поднёс руку Зины к губам, поцеловал. А потом они просто переплели пальцы, и девушка повела свой рассказ.

В то самое время, когда Зина рассказывала обо всех страшных и удивительных событиях, случившихся в Медвежьем Ручье, её бабка Агриппина поднималась по лестнице на второй этаж сельской гостиницы в Троицком, где все они остановились. Все – включая старую Наталью Полугарскую, которой уж точно не пристало обретаться на постоялом дворе. Однако та не захотела никуда уезжать, пока ситуация в Медвежьем Ручье не разрешится тем или иным образом. И Агриппина Ивановна подумала: это оказалось весьма кстати.

Здесь же снял себе комнату и приезжий инженер, который прибыл из Москвы вместе с Иваном Алтыновым. Возвращаться в Первопрестольный град он категорически не пожелал – после того, как увидел резкое снижение своего воздушного корабля над усадьбой. И следовало отдать должное изобретателю, фамилия которого была Свиридов: волновался он больше за жизнь купеческого сына, чем за своё произведение. Тем более что оно ему теперь не принадлежало: было куплено у него за внушительную сумму. Агриппина могла бы успокоить инженера: сказать, что с Иваном всё в порядке. Но как бы, спрашивается, она объяснила подобную осведомлённость? Не могла же она заявить, что видела, как спасся сын купца-миллионщика, глазами своей внучки Зины? Которая унаследовала её дар и могла бы даже превзойти свою бабку по части способностей к колдовству, если бы только захотела.

Впрочем, сейчас Агриппине Ивановне не было никакого дела до переживаний господина Свиридова. Ей предстояла пренеприятная беседа с её старой знакомой, Натальей Степановной Полугарской.

Дверь старухиного номера оказалась заперта изнутри – то ли на ключ, то ли на щеколду. Однако Агриппина стучать не стала. Вместо этого она приложила к дверному полотну ладонь – в том месте, где должен был находиться запор. С внутренней стороны что-то клацнуло, щёлкнуло, а в следующий миг дверь подалась внутрь под её рукой – широко распахнулась. И Агриппина Федотова переступила порог.

Наталья Полугарская сидела к двери боком: дремала в кресле, придвинутом к распахнутому окну. Однако сон её оказался чутким. Едва только открылась дверь, как она вскинула голову и, повернувшись ко входу в номер, изумлённо уставилась на гостью.

– Ты? – произнесла она таким тоном, будто сомневалась: вправду ли она видит свою знакомую или продолжает смотреть сон.