Второй бывший сотрудник «Ярополка», чье личное дело лежало на столе Скрябина, звался Веревкиным Федором Степановичем и родился в Курске – в 1900 году. Происходил он из дворян, однако был принят на службу в ГУГБ. Несомненно, благодаря своему дару: способности оказывать психическое воздействие при тактильном контакте. Пожалуй, Скрябин поставил бы именно на него как на главного подозреваемого – ведь каким-то же образом преступник привел Топинского к дому Озерова. И бедолага даже не пытался оказать сопротивление!

Однако существовала проблема: Веревкин якобы погиб в декабре 1936 года, преследуя преступника на льду Москвы-реки (она-то, в отличие от Яузы, замерзала!): провалился в полынью. Тело его так и не было найдено, что, конечно, само по себе ещё ни о чем не говорило. Но Николай уже сделал для себя мысленную пометку: выяснить, был ли задержан тот беглец? И, если да – срочно его допросить.

Ну, а ситуация с подозреваемым номер три вообще могла бы считаться анекдотической – если бы не сложившиеся обстоятельства. Золотарев Василий Петрович, 1897 года рождения, в марте 1937-го написал рапорт с просьбой уволить его из «Ярополка» на том основании, что он полностью утратил свой дар ясновидения. Возможно ли было доказать или опровергнуть такую утрату? Скрябин сильно сомневался. Но анекдот состоял вовсе не в этом. После увольнения из ГУГБ Василий Петрович, имевший инженерное образование, устроился на работу не куда-нибудь, а в Мосводоканал. Николай чуть было не расхохотался, когда прочёл об этом: Золотарев решил стать золотарем!

Однако карьера его в новом качестве завершилась быстро: уже в середине лета Василий Петрович погиб при устранении аварии на очистных сооружениях. Якобы утонул – как и Веревкин. Только отнюдь не в воде. Тело его тоже не нашли, и Николай подозревал: даже и не пытались найти, с учетом того, в какой субстанции пришлось бы производить поиски. В личном деле не указывалось, имелись ли свидетели гибели Золотарева (хорошо, хоть вообще нашлась информация о том, что произошло с ним после увольнения из «органов»). Так что теперь, в дополнение ко всем радостям, предстояло ещё и проводить дознание среди ассенизаторов – искать свидетелей происшествия более чем двухлетней давности.

– Но главное, – продолжала между тем Лара, – даже не в том, что никого из них нет сейчас здесь, на Лубянке. Если предположить, что все они живы, то возникает вопрос: из них действовал кто-то один? Или двое? Или все трое? Ведь убийства-то совершенно не похожи между собой!

– Ну, я-то вчера видел только одного, – протянул Николай.

Он, впрочем, отлично понимал, что это ещё ничего не доказывает.

– Убийства не похожи, – сказал Миша Кедров, – потому что образцы у них разные. А исходная-то идея во всех одинаковая: скопировать казни прошлого.

– И не просто скопировать, – пробурчал Самсон, который закончил рассматривать посмертные фотоснимки Топинского и морщился теперь от отвращения, – а сделать это демонстративно и нагло! Похвастаться: вот я каков! Для того он и оставляет везде этот свой чудной крест.

Лара покачала головой.

– Нет, Самсон Иванович! Я думаю, тут дело не в хвастовстве. Убийца преследует какую-то определенную цель. Соблюдает некую последовательность. Только мы пока не понимаем, какую. Вот скажите мне, – она обвела взглядом собравшихся, – что такого было в каждом из убийств, чего не было во всех остальных?

Не менее минуты они все молчали, размышляя. А потом у Николая в мозгу будто вспыхнуло что-то.

– …а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, – громко произнес он, – тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.

– Это что? – не понял Самсон Давыденко.

Вместо Николая ему ответила Лара – безотрывно глядя при этом на Скрябина:

– Это Евангелие от Матфея, глава восемнадцатая, стих шестой.

– Марина по-латыни значит морская, – заметил Миша Кедров. – Думаешь, имитатор поэтому выбрал жернов, когда воспроизводил казнь Марины Мнишек?

– Я думаю... – начал было говорить Николай, но сразу же сам себя поправил: – я уверен, что палач ассимилировал часть личностей тех людей, чьи казни он имитировал. После боярыни Морозовой для него вполне логично было совершить казнь Марины Мнишек. Ну, то есть, жертвы, которая представляла для него Марину. И он использовал жернов для её утопления, создав евангельскую аллюзию. Ведь Федосья Морозова была очень религиозна: предпочла мучительную смерть от голода отказу от своих старообрядческих убеждений. А после палач, вобрав в себя часть Марины, легко расправился с псевдо-Каляевым. Хоть Марина Мнишек и недолго пробыла царицей московской, наверняка она не питала никакого сочувствия к тем, кто покушался на представителей царствующего дома. Но настоящий Каляев не был жестоким человеком! Он ведь не стал взрывать карету великого князя, когда в ней ехали с ним его жена и племянники. Вот казнь псевдо-Глебова – Антона Топинского – и вышла чисто символической.

– Выходит, этому Топинскому ещё повезло! – Самсон то ли ухмыльнулся, то ли осклабился.

А вот Миша – тот понял всё сказанное Скрябиным куда лучше остальных. И, будто успев сговориться со Смышляевым, друг и бывший однокурсник Николая произнес те же два слова, что и шеф «Ярополка» незадолго перед тем:

– Протокол «Горгона»!.. Ты разработал его тогда, летом тридцать шестого года, а потом представил Бокию на рассмотрение...

Николай поморщился: для сегодняшнего дня у него явно был перебор с неприятными воспоминаниями.

– Иллюзий много питал, вот и представил, – сказал он. – Бокий его, конечно, не утвердил. Зато вчерашний шустрик с ним, похоже, тогда ознакомился.

– И оценил по достоинству. – В тоне, каким Кедров это выговорил, Скрябину послышалось восхищение, перемешанное с ужасом.

– Не только оценил, – сказал Николай. – Он ещё и модифицировал его в соответствии с собственными потребностями. Я-то придумал тогда, в 1936-м, как удержать потустороннюю сущность в неком замкнутом пространстве. А то, что происходило вчера – я только теперь это понял! – свидетельствовало кое о чем другом. Этот шустрик явно сумел заточить потустороннего узника внутри себя! Как если бы он запер его в самом себе на ключ.

Лара при этих его словах вздрогнула, глянула на Скрябина ещё более цепко и пристально, чем до этого.

– На ключ ли? – быстро спросила она. – А что будет, если узник всё-таки вырвется на свободу? И, главное, что это за протокол «Горгона» такой?

Декабрь 1939 года. Июль 1936 года

Москва

1

– Да, товарищ Скрябин, – подхватил слова Лары Самсон Давыденко, – вы уж расскажите нам про этот протокол пресловутый! Я вот в «Ярополке» недавно, и то уже наслушался рассказов о нём!

Скрябин хмыкнул:

– И что же, интересно, о протоколе «Горгона» рассказывают?

– Говорят, что вы усовершенствовали технологию, которую изобрёл в средние века какой-то немец. Имя у него ещё заковыристое: Корнелий Агриппа фон... – Давыденко несколько раз прищелкнул пальцами, безуспешно пытаясь припомнить заковыристое имечко.

– Агриппа фон Неттесхайм? – догадалась Лара. – Или, как нам привычнее: Агриппа Неттесгеймский?

Николаю показалось: при упоминании этого имени в углу кабинета, возле шкафа с артефактами, шевельнулась густая тень, похожая на огромную чёрную собаку. Хотя пять лампочек в люстре горели ярко, и даже по углам никакие тени приходить в движение не могли.

– Точно! – обрадовался Самсон. – Он самый! Это вроде как был средневековый чернокнижник, который прославился искусством обуздывать демонов.

Скрябин усмехнулся:

– Не средневековый – скорее, ренессансный. Он родился в конце пятнадцатого века. И не чернокнижник, больше – учёный: алхимик, натурфилософ. Даже медицина в сферу его интересов входила. Но и оккультист, конечно – это правда. Считается, что именно он стал прототипом доктора Фауста. И насчёт его умения давать укорот демоническим сущностям – тоже в самую точку. Хотя не только его труды меня тогда вдохновляли...