– Да при чем же тут Катя? – вскипела так и не понявшая ничего баба Дуня; она вытащила из шифоньера фотоальбом, но не переставала возмущаться: – Степан сглупа на неё напраслину какую-то возвел, а вы его слушаете? И с какого боку припеку тут банка ваша дурацкая?

– Эта банка – диализный фильтр, правда, весьма незамысловатый. Но главное: то, что внутри фильтра.

– Да что за фильтер-мильтер такой?! – Старуха вконец осерчала. – Вы по-людски объяснить можете?

– Николай Вячеславович хочет сказать, – вступила в разговор Лара, – что кто-то поместил в конфетную жестянку сильнодействующее лекарство. Оно растворялось и потихоньку выходило наружу – в воду – через прорези в боках. А лежала эта жестянка… – Она глянула на Скрябина, будто спрашивая: «Говорить ли?..», и, когда тот едва заметно кивнул, закончила: – …лежала на дне той бочки, что стоит у вас в чуланчике под лестницей.

– Откуда я воду для квасу беру!.. – ахнула баба Дуня. – То-то я замечать стала, что дед мой в последнее время чудной какой-то сделался!

– Ваш дед – просто герой, – сказал Николай. – Мужчины, куда более молодые и крепкие физически, и от меньших доз такого лекарства с ума сходили! А Степан Панетелеймонович еще худо-бедно держится…

– Именно – что худо и бедно, – проговорил старик. – То, что нави, исчадья дьявольские, смертью меня извести грозились – понять можно. Но чтобы Катька, дочь родная!.. Опаивала меня, чуть руки на себя наложить не заставила!..

– А что же это за лекарство такое? – спросила Лара у Скрябина. – Вы ведь так и не объяснили.

– Официально оно является всего-навсего таблетками для похудения, – усмехнулся Скрябин.

– Для чего таблетками? – Евдокия Федоровна явно не поверила своим ушам. – Да неужто люди станут глотать таблетки, чтобы тощими сделаться?..

– Станут – особенно если считают, что от них они будут чувствовать небывалую бодрость и прилив сил.

Николай взял фотографический альбом в обложке из синего плюша и принялся листать его, вглядываясь в лица запечатленных на снимках людей. Вот – Евдокия и Степан Варваркины, молодые, возможно – недавно поженившиеся. А вот Евдокия Федоровна уже в более зрелом возрасте: снялась рядом с другой женщиной, по виду – чуть моложе её самой.

– Это ваша сестра? – спросил он.

– Она самая. Мы тогда снялись на карточку вскоре после того, как она за Ваньку Петракова замуж вышла.

Кивнув, Николай продолжил изучать семейные фото. Ему стали встречаться изображения неизвестных молодых людей – по-видимому, выросших детей Степана Пантелеймоновича и Евдокии Федоровны. А затем он увидел снимок, на котором Марья Петракова держала на коленях улыбающуюся черноволосую девочку.

– Это Катерина? – Скрябин повернул альбом так, чтобы его могла видеть баба Дуня.

– Да, она. Маня её специально в город возила, чтобы с ней вместе сняться. Она в Кате прямо души не чаяла. А поглядеть на них – они до того друг на дружку похожи, будто это не тетка с племяшкой, а мамка с дочкой!

– Вот она и выбрала Катерину себе в преемницы, – сказал старик Варваркин – и повторил всё то, о чем полчаса назад говорил Скрябину.

Лара с Евдокией Федоровной чуть со стульев не попадали.

– В такое просто невозможно поверить! – потрясенно произнесла Лариса. – Они сознательно вступили в сговор с навями!..

– И всё же, – сказал Николай, – эта информация очень многое ставит на свои места. Остается только одно. – Он протянул альбом старику. – Найдите мне, пожалуйста, самую свежую фотографию Катерины, какая у вас есть.

Тот взял отделанную плюшем книжицу и открыл последнюю страницу.

– Вот, это она на Новый год снималась в доме у мужа. А потом карточку нам прислала.

Николай вгляделся в лицо женщины лет тридцати – очень красивой, несмотря на некоторую резкость черт, которая еще более усиливалась из-за контраста бледной кожи и ярко-черных, собранных в пучок волос. Фото не позволяло точно определить цвет её глаз, но Скрябин готов был поклясться, что они были черными – как у Степана Пантелеймоновича, хоть в остальном Катерина на него и не походила.

9

В окошко дома Варваркиных громко застучали с улицы: снаружи стоял Давыденко, имевший вид бледный и встрепанный.

– Так я и знал, что вы опять здесь, товарищ Скрябин! – воскликнул он, едва Николай открыл окно. – Денис Бондарев пропал! С ночи так и не вернулся!

Скрябин только сухо произнес:

– Зайди в дом.

Давыденко зашел, и они двое коротко переговорили в сенцах. А затем, велев подчиненному ждать его на улице, старший лейтенант госбезопасности вызвал с кухни Степана Варваркина, задал ему несколько вопросов, после чего протянул свой блокнот и карандаш. И старик довольно быстро что-то в блокноте изобразил. А Николай написал несколько строк уже на другом листе, вырвал его и, вернувшись на кухню, передал листок Ларе.

Прочтя записку, девушка удивилась, но пообещала:

– Хорошо, всё сделаю.

– И нужно сделать это как можно скорее! Мы с вами пойдем сейчас в сельсовет, а потом – уж не обессудьте – я вас там запру.

– Под арест меня сажаете?

Скрябин шутку не поддержал: он знал, какая опасность над Ларой нависла.

– Никто не должен вас увидеть за этим занятием, – сказал он.

Николай, Лара и Самсон вышли со двора и увидели на скамеечке за воротами Адамяна и Серова, которые при появлении Скрябина вскочили.

– Я догадываюсь, куда Бондарев мог пойти, – сказал им Николай. – Вы все вместе идите к опушке леса и ждите меня там – возле кладбищенской ограды. Я к вам присоединюсь примерно через полчаса. Только провожу Ларису Владимировну.

И он отвел девушку в бывший поповский дом, где сейчас находился, помимо всего прочего, еще и сельский архив. Когда Лара вошла внутрь, Николай снова запер дверь на висячий замок. Но после этого отправился не к опушке леса, как обещал коллегам: он размашисто зашагал к Макошинской школе.

28 мая 1939 года. Воскресенье

1

Теперь у Скрябина имелся свой комплект ключей от школьных дверей, так что никакие отмычки ему не понадобились. Окна в спортзале были наглухо закрыты, и когда Николай вошел, его мигом обволокла жаркая духота. В лучах света, пробивавшихся сквозь оконные стекла, вихрились миллионы пылинок, и Скрябину поневоле вспомнилась старинное присловье: «Демонов в воздухе – что пылинок в солнечном луче».

Он остановился сразу за порогом и с минуту недовольно сопел и кривился – очень уж не лежала у него душа к тому, что он собирался сделать. Однако выбора не было.

Все кровати (включая ту, с которой Николай в спешке вскочил ночью) стояли заправленными. И он, пересилив себя, по очереди откинул одеяла с тех двух, на которых минувшей ночью спали Эдик Адамян и Женя Серов.

Один комплект постельного белья выглядел относительно чистым. Зато осматривая простыни на второй койке, Скрябин узрел на изношенной белой ткани несколько размазанных пятен желтовато-серого цвета. И увидел, что к подушке вместе с десятком коротких волосков, явно выпавших из мужской шевелюры, прилипло несколько длинных женских волос – черных, как изгарь внутри печной трубы.

Старший лейтенант госбезопасности вновь заправил обе кровати, а потом вышел из спортзала – так хлопнув дверью, что чуть не сорвал её с петель.

2

– И вы считаете, товарищ Скрябин, что эта карта, нацарапанная стариком, поможет нам отыскать Бондарева? – с сомнением спросил Эдик Адамян, когда Николай, подойдя к кладбищенской ограде, где ждали его подчиненные, показал им блокнот с карандашным рисунком. – Здесь даже стороны света не указаны!

– Думаю, мы и без них отыщем то место, которое здесь… – Он вдруг умолк на полуслове и поглядел через ограду кладбища на каменный склеп, мимо которого проходил минувшей ночью.

Подчиненные проследили направление его взгляда – но ничего интересного не узрели.