Лохмача Николай опознал моментально. И это не был Верёвкин Фёдор Степанович.
6
В то самое время, когда Николай Скрябин досматривал свой чудовищный сон, в декабрьской Москве 1939 года тоже кое-что происходило. Около левой части флигеля бывшей городской усадьбы купцов Ухановых на Моховой, 8, остановился чёрный «ЗиС-101». Дверцы его распахнулись, и наружу с большой поспешностью выбрались три человека: двое мужчин, тащивших чемодан и увесистый рюкзак, и девушка, всю поклажу которой составляла большая плетеная корзинка с крышкой. Ни на кого не глядя, они двинулись к арке старинных ворот купеческой усадьбы, наполовину ушедших в землю и заложенных теперь кирпичами.
Возле краснокирпичного арочного полукруга они остановились и несколько секунд озирались по сторонам. Однако в тот морозный день прохожих на Моховой было немного. И те, что шагали по улице, в их сторону не глядели.
А меньше, чем через минуту, и глядеть оказалось не на что. Девушка и её спутники шагнули к арке и – пропали.
[1]Явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем. Евангелие от Луки (1: 51-53).
Глава 28. Кукловод
6 декабря 1939 года. Среда
Подмосковье. Москва
1
– Это Василий Золотарёв, – сказал Скрябин, едва только их броневик остановился. – Я помню его по фото в личном деле.
И краем глаза заметил: Михаил Афанасьевич подрагивающей рукой вытащил из кармана пиджака тёмные очки, которые тут же и надел.
«Уже на полпути в наш мир ему становится хуже!» – с упавшим сердцем подумал Николай. А ещё – пожалел, что они не захватили с собой теплую одежду. Здесь, в отличие от другой Москвы, царила зима.
– А я помню его не только по фото, – проговорил Талызин, поднимаясь со своего места за рычагами управления. – Я встречался с ним прежде, и не раз. Повезло, что мы встретили первым именно его! Василий Петрович был наиболее вменяемым из всей той четверки. Я поговорю с ним!
И он распахнул люк броневика.
– Погодите, Талызин! Мы не знаем...
Скрябин хотел сказать: «Мы не знаем, как обработал его Верёвкин!» И, протянув руку, успел даже схватить Родионова-Талызина за край свитера. Но пальцы Николая соскользнули: бывший генерал-лейтенант уже высунулся наружу.
– Василий, это я, Родионов! – крикнул он. – Подойди, нам нужно поговорить!
И Скрябин увидел сквозь смотровые прорези: Золотарёв действительно шагнул вперёд. Вот только – на втором шаге он выхватил откуда-то из-под тулупа двустволку-обрез. С такими в кино показывали кулаков, паливших в колхозных агитаторов. А в следующий миг раздался сдвоенный звук выстрела.
За сотую долю секунды до этого Николай при помощи своего особого дара попытался выбить обрез из рук лохмача: толкнул укороченный ствол вбок. И не без успеха. Если бы не это, выстрел дуплетом из обреза, с десяти шагов, просто разорвал бы Талызина пополам. Ружье, вылетев из рук Золотарева, описало в воздухе крутую дугу и приземлилось метрах в пяти от стрелка: ухнуло в глубокий сугроб, наметенный возле стены бани. Но – со своим воздействием Скрябин всё-таки опоздал.
Он снова будто увидел кадры из кинофильма. Только – снятые рапидом, замедленные: на бежевом свитере Петра Александровича возникает с левого бока огромное багровое пятно с равными краями, а затем бывший генерал-лейтенант падает, как марионетка с оборванными нитями, обратно в нутро броневика.
Ах, как пожалел Николай, что их бронемашина была только стальной коробкой на колёсах – без всякого вооружения! Что стоило бы дать пулеметную очередь по Василию Золотарёву, который тут же повернулся к ним спиной и бросился бежать! Но, как видно, в другой Москве Талызин снял с боевой машины всё оружие. А, может, те, кто попал на ту сторону с броневиком вместе, успели расстрелять весь боекомплект – потому и погибли. И потом, после перехода, сами демонтировали пулеметы, ставшие бесполезными.
Конечно, в кобуре у Скрябина был «ТТ». Но мысль использовать его пронеслась в голове Николая и пропала. Вскочив на ноги – и треснувшись макушкой о крышу кабины – он сумел подхватить Талызина под мышки до того, как тот рухнул на стальной пол. И тут же его собственный пиджак окрасился кровью.
– Зажмите ему рану! Быстрее! – крикнул Михаил Афанасьевич.
Он явно и сквозь тёмные очки разглядел, что произошло.
Скрябин заозирался, ища хоть что-то подходящее.
– На моём сиденье – подушка... – прохрипел Петр Александрович, который остался в сознании и всё слышал. – Зря, что ли, я её сюда тащил? – И – поразительно дело: он издал короткий смешок, словно жизнь его и не висела на волоске.
Николай схватил с железного сиденья маленькую квадратную подушку, какие называют думками (Талызин явно любил комфорт!), прижал её к ране. И услышал голос Михаила Афанасьевича, который каким-то образом успел уже очутиться рядом и моментально раненого осмотреть:
– У него на спине – выходное отверстие! Нужно зажать и его!
– Навылет – это хорошо... – выдавил Талызин; даже в тусклом свете внутренней фары, что горела рядом с сиденьем водителя, было заметно, как стремительно бледнеет его лицо. – Но нам нужно срочно возвращаться! В меня и прежде стреляли не раз. И я знаю: здесь даже вы, доктор Булгаков, ничем не поможете мне при таком ранении.
Николай ощутил, как по телу Петра Александровича пробежала дрожь. То ли произнесение такого количества слов забрало у него все остававшиеся силы, то ли – уже подступала агония.
– Там, в другой Москве, вы знаете кого-то ещё, к кому вы сможете обратиться за помощью? – спросил Булгаков; он шарил руками вокруг себя – явно хотел найти, чем зажать рану на спине Талызина; ничего не находил, и Скрябин протянул ему свой носовой платок.
– Другая Москва сама меня излечит, – выдавил Петр Александрович, и на губах у него Скрябин увидел кровавую пену. – Как она и вас излечила, доктор Булгаков.
– Но я не знаю, как этой махиной управлять... – Николай едва смог это выговорить, так вдруг пересохло у него во рту; его прошиб пот, хоть из распахнутого люка на него волнами накатывал морозный воздух.
И тут Михаил Афанасьевич Булгаков в очередной раз удивил старшего лейтенанта госбезопасности.
– Я знаю, – сказал он. – Во время Гражданской войны я на таком ездил. Сам не управлял, но понимаю принцип. А сейчас главное – сдать назад. С этим я справлюсь. Ну, а в другой Москве, Бог даст, меня подменит Петр Александрович.
И Николай наконец-то смог перевести дух. Лишь теперь понял, что почти забыл дышать.
– Хорошо, – кивнул он, а потом обратился к Талызину – надеясь, что тот всё ещё слышит его: – Вы вернетесь с Михаилом Афанасьевичем, а я останусь здесь. Мне нужно всё закончить.
2
Петр Талызин даже не пытался его отговорить – убедить вернуться с ними в другую Москву. Как видно, сил на это у него уже не осталось. Он только кивнул, когда Скрябин сказал, что остается.
Иное дело – Михаил Афанасьевич.
– У этого Золотарёва могло остаться и другое оружие, – выговорил он, вслепую зажимая рану на спине Талызина носовым платком, который уже стал красным, как мулета тореадора. – И где-то неподалеку наверняка прячется Комаров, не забывайте! Я хочу сказать: тот, второй, кто Комаровым одержим.
И тут Петр Александрович всё-таки подал голос. Однако врача своего не поддержал.
– Его поблизости нет, – полушепотом выговорил он. – Я бы почувствовал, если бы он был рядом. Всегда ощущал его присутствие – после того как он меня... – Он помялся, подбирая подходящее слово, и закончил: ...загипнотизировал.
И Николай, невзирая на кровавый ужас происходящего, чуть было не рассмеялся. Ему мгновенно вспомнились строки из романа Михаила Афанасьевича – так ясно, будто он снова увидел их в виде машинописных строк на листе белой бумаги, как на телеграфной ленте: «УМОЛЯЮ ВЕРИТЬ БРОШЕН ЯЛТУ ГИПНОЗОМ ВОЛАНДА...»
