Однако позади себя старший лейтенант госбезопасности никого не увидел. Только в одном из окон пустующего дома словно бы промелькнула тень: сгусток притворного мрака на фоне настоящей темноты.

– Денис! – Николай на полуслове оборвал муровского следователя, который горячо обсуждал что-то с судмедэкспертом. – Кто из ваших осматривал дом?

Бондарев как будто удивился.

– Дом этого самого Озерова? Да никто не осматривал. Он стоит запертый – на всех дверях замки висят. И на подоконниках – слой снега снаружи. Я всё проверил. А вламываться туда просто так мы не можем: нужно запрашивать ордер на обыск. Потому что...

Но Скрябин уже не слушал его. Бегом, оскальзываясь подошвами форменных сапог, он устремился к дому: хоть и одноэтажному, но большому, с мансардой, одна створка в окне которой отставала от другой сантиметров на пять. А возле стены дома отчётливо проступали на снегу четыре прямоугольных углубления: лестницу-стремянку муровцы явно позаимствовали именно отсюда.

И Бондарева даже нельзя было обвинить в небрежности: с того места, где стремянка недавно стояла, перебраться в мансарду не представлялось возможным. Потребовался бы немыслимой длины прыжок. Или мощное внешнее воздействие, как при запуске из пушки в небеса героини Любови Орловой в фильме «Цирк».

Николай пожалел, что его личный набор отмычек остался на Лубянке: в кабинете, в ящике стола. И собрался уже крикнуть, чтобы муровцы высадили дверь дома – под ответственность ГУГБ. Однако не успел.

Одно из боковых окон дома – то самое, в котором Скрябину давеча померещилась лишняя тень, – даже не распахнулось: разлетелось фонтаном стеклянных брызг. Его вдребезги разбила вылетевшая наружу большая эмалированная кастрюля синего цвета. А дальше случилось то, чему старший лейтенант госбезопасности не мог отыскать впоследствии объяснения, как ни пытался.

Из окна – следом за кастрюлей – даже не выпрыгнул, а как бы вылетел на невидимой лонже человек, облачённый во что-то черное. Лишь это Николай и сумел понять при взгляде на него. Двигался летун с такой скоростью, что силуэт его выглядел смазанным, будто крутящийся пропеллер самолёта. И наземь он опустился метрах в пяти от дома. Там, где снежную гладь не проминали рваные овалы многочисленных мужских следов.

Тут он слегка замедлился: стал обычным мужчиной в чёрном драповом пальто и цигейковой ушанке. Но и теперь он с изумительной резвостью побежал в сторону забора: туда, где белел крестообразный знак, возле которого никто уже больше не суетился. Скрябин смог увидеть чёрного только со спины, однако готов был поклясться: даже затылок этого человека выражал злобное бахвальство.

Николай рванул с места: устремился за беглецом следом. Зато все остальные, кто был во дворе, будто обратились в библейские соляные столпы – или в участников немой сцены из гоголевского «Ревизора».

Но даже и не это поразило старшего лейтенанта госбезопасности более всего. Бегун, за которым он помчал, оказался хромым: заметно припадал на правую ногу. И при этом сам Николай – бывший центрфорвард футбольной команды МГУ! – не сумел нагнать хромого, прежде чем тот пружинисто, будто кенгуру, сиганул через забор. Становилось ясно, каким образом этот субъект попал в высокую мансарду!

Скрябин в прыжке и сам перемахнул через ограду, выскочил на Глебовскую улицу следом за беглецом. Однако тот чудесным образом успел уже отдалиться шагов на тридцать, не меньше. И теперь стремительно перемещался кособокой побежкой в сторону Черкизовского вала.

– Стой! – закричал Николай. – Стрелять буду!..

И действительно выхватил из кобуры, из-под полушубка, свой табельный «ТТ».

Быть может, он и вправду выстрелил бы. Однако свет милицейского прожектора до улицы не доставал. А фонари в той стороне, куда удирал хромой, почему-то не горели вовсе. Даже Николай, хорошо видевший в темноте, не мог позволить себе нажать на курок: не имея возможности толком прицелиться, с риском угодить в случайного прохожего. И, держа пистолет дулом вниз, старший лейтенант госбезопасности со всех ног припустил за хромым беглецом.

1 декабря 1939 года. Пятница

5 июля 1936 года. Воскресенье

Москва

1

Пока они мчались по неосвещённой Глебовской улице, Николай пытался припомнить, какую ногу он сломал Фурфуру три с половиной года назад: правую, левую? Но память отказывалась ему помогать. На том месте, где должно было находиться воспоминание об эпизоде с чёрной чашей, возникло что-то вроде помутнения. Так мутнеет порой хрусталик глаза, отказываясь воспроизводить чёткую картинку. И Скрябин всё никак не мог решить: хромой прыгун, что удирал сейчас от него с неимоверной скоростью, и давний гость Глеба Ивановича Бокия – одно лицо или нет?

«По крайней мере, этот не носит очков», – подумал Николай.

Тут беглец резко мотнулся влево на пересечении Глебовской с какой-то другой улицей. И старший лейтенант госбезопасности, повторив его маневр, обнаружил: за поворотом горели фонари! Не ярко и не все подряд, но всё же их свет своим охристым оттенком слегка разбавлял декабрьские сумерки.

«Мне бы приблизиться к нему хоть чуть-чуть! – мелькнуло в голове у Скрябина. – Тогда я смог бы прицелиться!» И он крепче сжал свой «ТТ», который холодил ему ладонь и будто сам напрашивался, чтобы его пустили в ход.

Однако, вопреки логике и здравому смыслу, расстояние между преследователем и беглецом не только не сокращалось, но как будто всё увеличивалось. И Николай ещё прибавил ходу, рискуя поскользнулся подошвами сапог на заледеневшем тротуаре и растянуться во весь рост. Справа от себя он увидел огороженную хоккейную площадку, по которой с азартными возгласами носились игроки с клюшками, и позавидовал хоккеистам: ему бы сейчас коньки – и он этого хромого ублюдка моментально догнал бы!

Вскинув пистолет, Николай попробовал на бегу прицелиться в хромоногого. Но нет: вдоль ограды стадиона сновали люди, которые с недоумением оборачивались на них двоих. И молодому человеку пришлось опять оружие опустить.

Они миновали хоккейную коробку, и беглец, не сбавляя скорости, повернул вправо. Николай на миг потерял его из виду, а когда совершил поворот и сам, хромой скороход успел уже пробежать метров тридцать, не меньше, по довольно широкой, чуть загибавшейся в отдалении улице. Дома здесь стояли сплошь одноэтажные, прямо-таки деревенские на вид, но зато в них уже горел свет, делавший уличное освещение вполне сносным. У кого-то работал патефон, доносились звуки танго и голос Утесова: «Для того, кто любит, трудных нет загадок...» На табличке с номером одного из домов Скрябин прочёл полукруглую надпись: Алымов переулок.

Прохожих рядом не было, и Николай поднял «ТТ» уже с непоколебимым намерением выстрелить. Впрочем, для порядка он крикнул ещё раз:

– Стой, стрелять буду!

Но делать предупредительный выстрел в воздух не стал. Не хватало ещё, чтобы жители близлежащих домов, услышав стрельбу, стали выскакивать на улицу! Москвичи – народ любопытный и бесшабашный. Им ничего не стоит сунуться туда, где стреляют, чтобы оказаться как раз на линии огня.

Шустрик в чёрном пальто, припадавший на правую ногу, был уже на мушке у Николая, который приостановился, чтобы уж точно не промазать. И задержал дыхание, перед тем как нажать на спусковой крючок.

Однако тут произошло непредвиденное.

Впереди, по левую руку от них, взъерошилось крестами старинное кладбище. Николай даже вспомнил его название: Богородское. По таким местам в Москве он был спец. За деревьями промелькнула приземистая белая часовня, похожая на древнерусский шлем-шишак. А в сером небе возникли силуэты галдящих воронов, летящих на ночевку. И вот, когда хромой беглец поравнялся с кладбищенской оградой, дымное зимнее небо у него над головой вдруг вспыхнуло.

Именно это слово пришло Скрябину на ум в первый момент. Точнее, ему почудилось: в небесах засияла сама собой некая световая промоина. Лишь потом до него дошло: возникшее сияние было отражённым – исходило отнюдь не из заоблачных высей. Это силуэт беглеца, не замедлившего своей кособокой побежки, начал мерцать зеленоватым светом – как новомодная радиевая статуэтка. И диковинное свечение оказалось настолько ярким, что уличный снег отразил его, будто зеркало, и послал – наподобие солнечного зайчика – вверх. К чёрно-белым, заснеженным кронам деревьев. К беспокойным чёрным птицам, нарезавшим круги в небе. Зелёные пятна тотчас поплыли у Скрябина перед глазами, и он едва сдержал крик разочарования: ему снова, в который раз, пришлось опустить свой «ТТ».