– Кто-нибудь в магазине слышал, что она говорила, когда звонила?

Денис Бондарев сразу же сник.

– Все, кто там был, слышали каждое слово! Она орала в трубку как резаная... Мы потом с продавщицей поговорили – сказали ей, что нужно помалкивать о случившемся. Так она прямо в лицо нам рассмеялась. Заявила: об этом уже половина Черкизова знает!

Валентин Сергеевич испустил очередной вздох. А Николай мысленно констатировал: совсем скоро все они выяснят, что думает о деле креста и ключа главный юбиляр страны. Сегодня обо всём прознала половина посёлка Черкизово, завтра слухи разлетятся по половине Москвы, а послезавтра всенепременно попадут в Кремль – ну, или на кунцевскую дачу Хозяина. И бесполезно было теперь брать с граждан подписку о неразглашении или угрожать им всяческими карами за болтливость. Что утекло, то утекло.

– А жильцы дома, в чьем дворе всё случилось – они-то где? – страдальчески кривясь, задал новый вопрос Валентин Сергеевич. – До сих пор на работе, что ли?

Денис покачал головой, но ответил уже без уныния – явно довольный, что успел всё загодя выяснить:

– Тут интересная история! Это частный дом, и по документам он принадлежит некому гражданину Озерову. Вот только он здесь не проживает. Дом вообще пустует уже больше года, как утверждают соседи. И где этот Озеров сейчас – неизвестно. Я подумал было: уж не его ли самого... Ну, вы понимаете... Но та соседка, которая нас вызвала, уверяет: убитого она никогда прежде не видела.

Валентин Сергеевич даже зажмурился на пару секунд: явно боялся потерять контроль над собой. Теперь им предстояло ещё и выяснять личность жертвы! Но, когда он заговорил, голос его звучал ровно:

– Странно, что обнаружили тело только два часа назад. Ведь с улицы эту каланчу наверняка хорошо видно. – Тут он всё же не сдержался: так крутанул пуговицу на полушубке, что едва не оторвал её. – А жертва, если проводить аналогию со Степаном Глебовым, наверняка скончалась не сразу.

Николай передернул плечами. Он хорошо помнил исторические факты: несчастный майор Глебов в 1718 году промучился больше пятнадцати часов, прежде чем умер. Однако палач-имитатор совсем не обязательно должен был воспроизводить стародавнюю казнь один в один. И Скрябин очень надеялся, что тот скрупулёзной точности не соблюдал. Да и потом, существовала ещё одна возможность.

– Я думаю, – проговорил Николай, – убийца сперва умертвил жертву, и только потом насадил на кол. Иначе как бы он справился с взрослым мужчиной – если действовал в одиночку? Конечно, надо ещё будет получить заключение судебных медиков: не находился ли убитый в состоянии алкогольного опьянения или под воздействием наркотических веществ. Но я бы всё-таки поставил на предварительное умерщвление.

– Вы это предполагаете или?..

Смышляев не договорил, но Скрябин понял, что тот имел в виду. Однако на сей раз никаких озарений у старшего лейтенанта госбезопасности не возникало. Слишком много народу шастало вокруг, слишком взвинчен был он сам.

– Это предположение, – сказал Николай. – Но я почти уверен, что так и было. Убийца только тогда... – Он запнулся, не зная, как лучше выразиться, потом сформулировал: – ...перевел приговоренного в вертикальное положение, когда тот уже был мертв. Потому-то практически совпало время обнаружения тела и предполагаемое время смерти.

Они все трое помолчали с полминуты, а потом Валентин Сергеевич проговорил – с некоторым облегчением:

– Возможно, вы и правы, Скрябин. – И, как бы собравшись с силами, руководитель «Ярополка» запахнул на груди полушубок, после чего шагнул к калитке. – Идемте! Нам нужно осмотреть место преступления, пока его не замело снегом окончательно.

3

У Скрябина возникла мысль: а не нарочно ли выбрал палач-имитатор именно этот вьюжистый день для своего действа? Если во дворе пустующего дома он и оставил какие-то следы, то снег уничтожил их ещё до приезда сотрудников уголовного розыска.

Однако имелся след, который убийца уж точно прятать не желал: выставил его напоказ. Николай, помня слова Дениса Бондарева, посмотрел в ту сторону, куда было обращено лицо трупа. И – да: на заборе, на волглых от мокрого снега досках, был начертан всё тот же символ. Не то крест, не то ключ. Возле него щелкал кнопкой ФЭДа муровский фотограф, а рядом эксперт-криминалист уже прятал в чемоданчик пробирку с частицами бело-серебристого вещества. Наверняка того же, что и раньше: странного алхимического состава.

Но воочию белый знак Николай видел впервые. И обратил внимание: там, где загадочное вещество соприкасалось с досками забора, от них струился легчайший дымок. Похоже, алкахест и в малой концентрации оставался универсальным растворителем. Старший лейтенант госбезопасности задержал взгляд на белом символе – вроде как пристально всматривался в него. А на деле – всеми силами старался отсрочить момент, когда ему нужно будет посмотреть на жертву вблизи.

Казалось, Валентин Сергеевич понял эту его уловку. Видя, что Скрябин приостановился, он и сам замедлил шаг – повернулся к своему подчиненному, хоть ничего ему и не говорил. И Николай, стряхнув резким взмахом руки подтаявший снег с волос, развернулся на каблуках и пошагал туда – к каланче, к не-пугалу.

4

На ум старшему лейтенанту госбезопасности вновь пришли исторические факты. Убитый мужчина был возрастом за сорок, плотного телосложения – как и Степан Глебов когда-то. Но, самое главное, на нём был длинный мерлушковый тулуп, на голове – такая же шапка, а на голых его ногах красовались валенки. «Вот так же и Глебова утеплили когда-то палачи – чтобы он в мороз не отдал Богу душу слишком быстро», – подумалось Николаю. И он с такой силой стиснул кулаки в карманах овчинного полушубка, что ощутил, как ногти вонзились ему в ладони.

А Валентин Сергеевич – тот просто застыл на месте: запрокинув голову, молча оглядывал насаженное на кол человеческое тело. Под тулупом на убитом не имелось никакой одежды. И отлично просматривался заостренный конец кола, пронзившего мужчину насквозь и вышедшего наружу возле его правой ключицы. Кожа несчастного посинела, из приоткрытого рта торчал кончик языка, а глаза, оставшиеся распахнутыми, словно бы и вправду смотрели на белый символ, непонятно что означавший.

Между тем сгущались сумерки, так что муровцы, захватившие с Петровки небольшой прожектор, теперь его включили. И, будто пародируя макабрический танец, вокруг пронзенного колом человека заплясали изогнутые тени: эксперты продолжали свою невеселую работу. Двое сотрудников МУРа уже притащили откуда-то стремянку и явно собрались снимать мертвеца с чудовищного орудия убийства, но с ними яростно заспорил судмедэксперт.

– Нет, нет! – протестовал он. – Надо откопать кол – везти тело в лабораторию вместе с ним! Там посередине своеобразный стопор, и, если начать снимать тело...

Патологоанатом, доказывая свою правоту, говорил что-то ещё, а Николай машинально посмотрел вниз: туда, где кол вонзался в ещё не смёрзшуюся землю. И решил, что правильно всё понял: орудием убийства этот жуткий предмет не являлся. Снег под ним сиял белизной: его не пачкала кровь, которая непременно проступила бы сквозь маленький сугроб.

А ещё – тёмная отполированная древесина самого кола выглядела абсолютно чистой! Такого, по мнению Скрябина, просто не могло быть. Даже если бы кол вбивали в уже мёртвое тело, физиологические жидкости всё равно должны были попасть на древесину. Разве что – деревянный предмет обработали каким-то особым, влагоотталкивающим составом.

Чтобы проверить свою догадку, Скрябин подошёл к ужасающей каланче поближе – так что валенки убитого оказались чуть ли не у самого его носа. Но на глаз ничего определить было нельзя. И Николай собрался уже обратиться с вопросом к кому-нибудь из муровских экспертов, когда в затылок его словно бы что-то ударило. Ощущение оказалось таким явственным, что старший лейтенант госбезопасности в первый момент решил: кто-то шутки ради запустил в него снежком, слепленным из мокрого снега. И тотчас обернулся, чтобы поймать шутника с поличным.