А через мгновение позади себя он услышал чудовищный грохот. Оглядываясь, он думал: рухнул фрагмент крыши, перекрывая выход. Но рухнула-то одна стена: с дверью в предбанник. И не сама собой: её разворотила угловатая стальная кабина броневика, который выезжал из возникшей в воздухе промоины.
Глава 30. Серебро и золото
6 декабря 1939 года
Кучино. Московская область
1
– Сдай назад! – во всё горло заорал Николай, понятия не имея, к кому именно он обращается – кто сейчас управляет бронемашиной?
Зато он хорошо понял другое: доски пола поднялись дыбом не просто так – их, как бульдозером, сдвинуло бронеавтомобилем. И, если стальная махина продолжит движение, вся горящая баня развалится. Вот тогда выйдет имитация казни, которой на Руси подвергали колдунов и еретиков: сожжение в бревенчатом срубе. И те, кто исхитрился открыть проход из другой Москвы именно здесь, окажутся не в лучшем положении, чем Скрябин и его противник, который заходится сейчас диким криком.
Должно быть, припекало шустрика основательно. Да и сам Николай ощущал, как у него начинают скручиваться от жара волоски на запястьях: глядя назад, он обеими руками прижимал убийцу (Комарова? Верёвкина?) к полу. А по краям световой промоины воздух колыхался, создавая иллюзию раздвигаемого театрального занавеса. Только у Скрябина возникла другая аналогия: халдейский медный бык, в котором заживо жарили казнимых. Именно такая участь ждала тех, кто прибыл выручать его, Николая Скрябина, а теперь запросто мог погибнуть сам. Вместе с ним.
Да, существо под ним корчилось от жара, извивалось, пыталось сбросить его с себя. Но и на Николае уже дымились брюки – не загорались только потому, что успели основательно вымокнуть в снегу. В горле у него першило. Глаза жгло. А, главное, при виде пузырящихся ожогов, что покрывали лицо и шею его противника, Скрябину вспомнилась чудовищная история из его детства: как он видел перед собой обваренную кипятком Настю – свою няню, и не мог дышать. Как потом у него появилась фобия, от которой он не мог избавиться много лет: начинал задыхаться при виде любых ожогов. И что, спрашивается, он должен будет делать, если фобия эта решит вернуться к нему прямо сейчас?
Все эти соображения промелькнули у него в голове за доли секунды. Он снова перевёл взгляд на броневик.
(Слава Богу, хоть из него никто не высовывается – не лезет в огонь!)
А потом снова крикнул, что было сил:
– Задний ход дайте! Быстро!
И, похоже, его друзья, что находились за стальной броней, услышали его. Уродливая громадина стала отъезжать назад, и Николай подумал: сейчас закроется и та промоина, что соединяла это место с другой стороной. Но нет: «ворота» остались открытыми и тогда, когда бронеавтомобиль больше не стоял в их створе. И за ними виднелись поля близ иной деревеньки Кучино: одетые лёгкой желтизной самого начала осени, а не покрытые снегом.
Скрябин перевёл дух и собрался заняться своим противником: пора было покончить с ним. Николай так и так не собирался передавать его в руки правосудия, а теперь ещё и оказались уничтожены улики, указывавшие на связь этого субъекта с делом креста и ключа. Но прежде, чем Скрябин успел отвернуться от световой промоины, люк броневика открылся. И показался из него не Петр Талызин, и даже не Михаил Афанасьевич Булгаков. Из люка выбралась Лара: в домашнем платье, поверх которого был надет свитер.
Николай перестал ощущать, что к рукам его подбирается жар. Забыл про дым, который набивался ему в лёгкие и жег глаза. Бросил думать о своей давней фобии, которая могла в любой момент вернуться. Он даже дышать почти прекратил. А Лара между тем крикнула ему что-то. Слов он не разобрал, но она тут же принялась махать рукой, будто подгребая к себе невидимую воду. Она настойчиво звала его. Требовала, чтобы он ушел оттуда, где находился теперь. Однако смотрела она при этом не на самого Николая: обводила взглядом по периметру световые врата. Именно она – не Петр Талызин – удерживала их сейчас открытыми.
Искушение было невероятным: бросить обгоревшего мерзавца там, где он лежал, в надежде, что огонь довершит дело. А самому уйти на другую сторону – где перестанут саднить его собственные ожоги, где воздух не будет раздирать горло и лёгкие. Однако был ещё второй: Василий Золотарёв. Да и шустрика нельзя было оставлять без присмотра до самого конца. И Николай принял решение.
Держа одной правой рукой своего противника – по счастью, тот уже не особенно сопротивлялся, – Скрябин вскинул левую руку, дважды сжал и разжал кулак, и прокричал: «Десять минут! Пока закрывай!». А потом ещё и посмотрел на своё левое запястье, где на стекле часов плясали отсветы огня – заодно и время засёк. Рассчитывал, что Лара его поймёт.
И девушка, которую он любил, его не подвела. Может, расслышала его слова. А, может, все-таки посмотрела на него, пока удерживала края провала. Но только она быстро кивнула и чуть прикрыла глаза. И тотчас же световая промоина, зиявшая на месте двери в предбанник, пропала. Её место заняла стена огня.
2
У Скрябина мелькнуло в голове: баню охватило пламенем как-то очень уж быстро. Однако размышлять о причинах этого ему было некогда. Его рукава тлели, волосы на голове трещали, он едва мог дышать. А человек, которого он прижимал к полу, больше не двигался. Стараясь не глядеть на то, во что он превратился, Николай на ощупь попытался приложить пальцы к его шее – проверить пульс. Но сразу же с криком отдернул руку – обжегся. Ему показалось, что он дотронулся до куска мяса, скворчащего на раскаленной сковороде.
Пора было выбираться отсюда.
Скрябин кое-как поднялся на ноги, и ступни его тут же ожгло жаром – даже сквозь подошвы ботинок. И, если внизу, у пола, дышать ещё можно было – хоть как-то, то теперь Николай сразу же зашелся кашлем. Выхватив из кармана брюк носовой платок – ещё влажный от крови Талызина, пусть она уже и начинала засыхать, – он приложил его к лицу и крутанулся на месте: огляделся.
Огонь подступал к нему с трёх сторон. Однако дальняя от входа стена бани пока не была охвачена пламенем. Кое-как стянув с себя пиджак, Скрябин накрыл им голову. И так, придерживая его одной рукой, а второй – продолжая прижимать платок ко рту и носу, устремился к дальней стене. Он мог бы выбить её с любого места, но понимал, что за этим воспоследует. Ему нужно было находиться как можно ближе к провалу, который он собирался создать.
И тут вдруг ярко-алые отсветы пламени, плясавшие на стенах, словно бы перемешались с чем-то. Впечатление возникло такое, будто на красный абажур настольной лампы набросили серебристый газовый платок. И эта посеребренная краснота исходила откуда-то из-за спины Скрябина.
Понимая, что не должен этого делать, что нельзя ему терять ни единой секунды, он всё-таки оглянулся. В том месте, где осталось лежать обгоревшее тело (Верёвкина? Комарова?) разливалось меж языков пламени беловато-серебряное свечение. И Скрябину сперва показалось: оно в точности повторяет своими очертаниями то «веретено», которое он видел над лесом, удирая с бокиевской дачи летом 1936 года.
Лишь долгое мгновение спустя он осознал: этот серебристый сгусток больше напоминает лодку-катамаран, поставленную вертикально – на носовые части. Два веретена вращались одновременно, оставаясь при этом неподвижными относительно друг друга. И в них явственно угадывались вытянутые, словно в кривом зеркале, но всё же вполне узнаваемые черты двух мужских лиц. Первое из них принадлежало шустрику: бывшему сотруднику проекта «Ярополк» Фёдору Верёвкину. А второе было памятно Николаю по летним событиям в другой Москве. И принадлежало оно Комарову-извозчику – шаболовскому душегубу.
Неизвестно, что сталось бы с Николаем, если бы наблюдаемое им вращение продлилось долго. Возможно, он просто сгорел бы заживо, забыв, что нужно спасаться – так заворожило его это зрелище. Куда больше, чем до этого – самовосстановление переносицы Золотарёва! Но, на его счастье, две части «катамарана» внезапно отсоединились одна от другой, как если бы их отсекли друг от дружки топором. А затем, продолжая вращаться, мгновенно провалились – не сквозь землю: сквозь дымящийся пол. Их как будто всосала в себя пасть подземного кита, который моментально с этим планктоном уплыл прочь.
