– Вы ведь не работали с сотрудниками ГУГБ, правда ведь?

А между тем это не было правдой. И Топинский, и Митрофан Еремеев являлись такими сотрудниками, хоть и в прошлом. Вот только – Комаров-извозчик этого знать не мог. И всё же он медлил заходить.

– Ты-то что меня зазываешь, а? – спросил Верёвкин, и Николаю снова показалось, что он будто не сам произносит слова. – Не терпится на тот свет сбегать?

«Я только что оттуда», – подумал Николай и даже издал беззвучный смешок; а вслух сказал:

– Золотарёв ничем тебе помочь не мог. – Глупо было и дальше говорить «вы» тому, кто стоял за дверью. – А вот я смогу. Слышал, быть может, о протоколе «Горгона», который я разработал? Так я готов его применить прямо здесь. Но мне нужно, чтобы сперва ты ответил на мои вопросы.

Он не знал, сколько осталось в его собеседнике от Фёдора Верёвкина – в какой степени тот сделался шаболовским душегубом. И, разумеется, никакие вопросы ему задавать не планировал. Кто стал бы на них отвечать? Да и протокол «Горгона» предназначался вовсе не для избавления от демонской одержимости. Так что Скрябин даже слегка удивился, когда его уловка всё-таки сработала.

Снег снаружи снова заскрипел, а затем дверь бани распахнулась внутрь, впуская серый свет пасмурного декабрьского дня. И, едва только человек в чёрном пальто переступил порог, как Николай захлопнул за ним дверь и заложил на ней засов – не сходя со своего места.

Из-под двери, что вела в моечную, уже слегка тянуло запахом гари. И вошедший явно учуял это: ноздри у него задергались, и он одним движением выхватил из-за пазухи вороненый «ТТ».

6

Скрябин хорошо видел в темноте, но был отчего-то уверен, что и его визитер является никталопом. По крайней мере, стал им в процессе своих экспериментов. Так что Николай вытащил из кармана пиджака предмет, переданный ему Петром Талызиным. И, держа золотую вещицу на раскрытой ладони, продемонстрировал её вошедшему – глядя тому в глаза, а не на дуло его пистолета. Дуло, нацеленное Скрябину в лицо.

– Смотри, Комаров, что у меня есть! – Николай поднял руку повыше, так что золотая табакерка князя Зубова оказалась вровень с табельным оружием бывшего сотрудника НКВД. – Ты ведь по-прежнему любишь золото, правда? А эта вещь, к тому же – старинная, антикварная!

Из-под двери моечной в предбанник уже начали выползать тонкие дымовые стебли – как будто белесая трава прорастала сквозь порог. Но – мужчина в драповом пальто и цигейковой шапке этого будто и не замечал. Глядя безотрывно на золотую табакерку, он облизнул губы, а потом произнес – уже иным голосом, чем прежде: грубым, наглым, зато переставшим казаться чужим:

– Я тебя помню! Ты был там! – И он указал свободной рукой куда-то в пол, хотя Николай точно знал: другая Москва, где ему довелось прошлым летом повстречаться с шаболовским душегубом, совсем не под землёй находится.

– Был, – кивнул Николай. – И знаю, сколько золота ты сумел там заполучить. Представляю, как ты жалеешь теперь, что его нельзя вернуть!

Гримаса гнева исказила черты человека в чёрном пальто. И Николай подумал, что переборщил. Всё-таки его визитер оставался отчасти и Фёдором Верёвкиным – который должен был понять, что Скрябин просто глумится над ним. Однако Комаров-извозчик тут же снова перехватил контроль. И, продолжая целиться в Скрябина из «ТТ», протянул свободную руку вперёд:

– Дай сюда!

Николай сделал шаг назад – с таким расчетом, чтобы оказаться справа от двери, из-под которой сочился дым. Требовалось, чтобы её в любой момент можно было открыть. А затем резко толкнул вверх пистолет визитера, одновременно подныривая под руку с оружием. Впрочем, нажать на курок человек в чёрном даже и не успел: «ТТ» вывернулся у него из руки, описал в воздухе параболу и вылетел в разбитое окно. Николай направил его движение, почти не поворачивая головы: предмет был некрупный.

Однако человек в чёрном (теперь уж наверняка – Комаров-извозчик) даже секунды лишней терять не стал. Схватив с полки в предбаннике осколок оконного стёкла, он полоснул им перед собой, будто ножом. И, не отстранись Николай за долю секунды до этого – лишился бы разом обоих глаз. Его противник провёл ещё одну молниеносную атаку, и только чудом Скрябин сумел зацепиться взглядом за стеклянное острие – отвести его вбок.

Осколок вонзился в бревенчатую стену предбанника, но шаболовский душегуб даже не стал пытаться извлечь его. Вместо этого он схватил всё с той же полки кусок веревки, на которой был повешен псевдо-Каляев, и в один миг захлестнул им шею Скрябина – начал тянуть перекрещенные концы в разные стороны. Они двое были почти одного роста, и ничто не помешало нападавшему это сделать. Николай и забыл, каким сверхъестественно быстрым способен быть этот шустрик!

Всё, что успел старший лейтенант госбезопасности – это выставить перед собой левую руку. Вот только – в ней он продолжал сжимать зубовскую табакерку. И теперь острый золотой угол впился Скрябину прямо в трахею. А удавка не давала ему разжать кулак, в котором он держал золотую вещицу.

«Как видно, не в руку оказался сон Михаила Афанасьевича!» – мелькнуло у Николая в голове. Он не мог сбросить с себя петлю даже при помощи своего особого дара: удавка находилась вне поля его зрения. И он, пожалуй, оценил бы мрачный юмор каламбура: Верёвкин душил его верёвкой. Вот только перед глазами у него уже плыли чёрные пятна: он начинал задыхаться.

Забыв обо всех степенях защиты палача-имитатора, Николай выхватил из-за пояса давешний обрез, принадлежавший Василию Золотарёву, и с размаху ударил им противника в висок – действуя и свободной правой рукой, и другим способом. И, если цигейковая шапка смягчила силу удара, то лишь отчасти. Череп душителя зримо деформировался под шапкой – промялся внутрь. Но, конечно же, моментально начал восстанавливать прежнюю форму. Деревом этого субъекта было не поранить. Зря, что ли, он воспроизводил казнь майора Глебова?

Однако на секунду или две душитель всё-таки ослабил свою хватку – скорее от неожиданности, чем от боли; вряд ли он её ощутил. И секунд этих Николаю Скрябину хватило. Одним рывком он растянул петлю, высвободился из неё, а в следующий миг размахнулся, чтобы ударить противника в горло с разворота – левой рукой, которую утяжелила, наподобие кастета, золотая табакерка. Скрябин надеялся: вдруг от ударов рукой у шустрика не окажется иммунитета? Однако проверить это не удалось: тот отклонился назад, уходя от удара.

И тут вдруг распахнулась дверь в моечную – где уже вовсю полыхал пожар. То ли горячим воздухом её выбило, то ли Николай сам неплотно её прикрыл. Но теперь это не имело значения. Скрябин понял: пора! Никому из своих жертв палач-имитатор аутодафе не устраивал. И повезло, что в одной руке он всё ещё держал веревку. Дар психокинеза позволял Скрябину воздействовать лишь на неодушевлённые объекты.

Их обдало волной жара. И в тот же миг Николай зашвырнул золотую табакерку в пылающее нутро бани. А человек в чёрном пальто сделал именно то, на что и рассчитывал старший лейтенант госбезопасности: проводил драгоценную вещицу взглядом.

Тут-то Скрябин и захлестнул веревку вокруг запястья своего противника. Сделал это, не приближаясь к нему. И таким же манером рванул его к двери, затягивая его внутрь пожарища, будто на аркане. Вот только – в последний момент шустрик схватился обеими руками за дверной косяк, встал враспор. Николай ударил его по правой руке прикладом обреза, который он всё ещё не выпустил. Но человек в чёрном ухватился при этом другой рукой за обрезанный ствол – рванул Скрябина на себя и вниз.

Николай не перелетел через шустрика, как тот, вероятно, рассчитывал, а рухнул на него плашмя. И одновременно с этим дощатый пол под ними внезапно закачался, вздыбился, и они вместе ухнули вниз, как с ледяной горки: Николай въехал в раскаленное пекло на своём противнике, будто на салазках.

Человек в чёрном страшно закричал: пламя охватило его спину. А Скрябин увидел прямо перед своим лицом брошенную золотую табакерку и, обжигая об неё пальцы, сунул её обратно в карман пиджака. Зачем – он и сам не сумел бы сказать.