Между тем два волкулака, что бежали впереди, уже почти нагнали их. И один вырвался вперёд, явно нацеливаясь в прыжке вцепиться зубами в ногу Ивана — выдернуть его из седла, сбросить наземь. Обычные волки, быть может, вспороли бы брюхо коню. Но эти твари явно предпочитали человечину.

Иван знал: у него будет всего одно попытка. И он сделал бросок в тот момент, когда морда кудлатой твари оказалось уже возле его стремени. Метнул замок, метя в оскаленную пасть волкулака.

Результат превзошел все ожидания купеческого сына. Да, он швырнул железяку, не пожалев силушки. Но едва поверил своим глазам, когда увидел: «змеиный замок» не только превратил в крошево зубы жуткой твари. Он каким-то образом пробил её башку насквозь, в буквальном смысле вышибив ей мозги. Секунду или две Иванушка мог видеть брусчатку Миллионного улицы сквозь пробоину в голове волкулака. А затем дьявольское существо упало замертво. И моментально началось его обратное превращение: в человека.

Вот тут обе другие твари подали, наконец, голос: по улице разнесся протяжный, злобный и отчаянный звериный вой. Хотя, пожалуй, в нем слышались также вполне человеческие нотки горя и остервенелой ненависти. Но Иван не пожелал вслушиваться в оттенки этого завывания. Равно как недосуг ему было смотреть, чем завершится преображение убитого им волкулака. Купеческий сын отпустил поводья, и Басурман помчал вперёд таким бешеным галопом, каким, быть может, не бегал ещё никогда в жизни.

До алтыновского доходного дома им оставалось всего ничего: два квартала. И купеческий сын успел бы, возможно, доскакать туда, пока волкулаки до конца не опомнились. Но тут из цирюльни, возле которой виднелся столбик в бело-сине-красную полоску — дань заграничной моде, — выскочил вдруг ополоумевший мужик. Не севильский цирюльник — живогорский.

— Обглодали! — исступленно заголосил он. — Жену мою обглодали!..

И, если бы Иванушка не придержал снова Басурмана, этот крикун тотчас оказался бы под конскими копытами.

— Назад, идиот! — заорал купеческий сын. — Тебя самого сейчас обглодают!

И цирюльник явно увидел, кто преследует всадника — метнулся обратно в дом. Лишь дверь парикмахерской лязгнула каким-то запором. Но драгоценные мгновения оказались потеряны. Когда Басурман снова устремился вперёд, оба оставшихся волкулака уже преследовали их бок о бок. И они подступили так близко, что за перестуком конских копыт до Ивана доносилось звуки их надсадного дыхания. Догонять аргамака им явно оказалось нелегко, но теперь, когда добыча была рядом, отступать они уж точно не собирались.

Иван сунул руку в седельную суму, собираясь швырнуть в глаза волкулакам припасенное для Горыныча просо — хотя бы на пару мгновений тварей ослепить. Скакать-то оставалось всего ничего, и купеческий сын уже видел: возле доходного дома кто-то приоткрыл одну створку ворот, ведущих на хозяйственный двор. Надо было только до них добраться. Но пальцы Иванушки вместо мешочка с зерном нащупали только что-то узкое, матерчатое, шероховатое на ощупь. Зерно для голубя лежало в сумке с другой стороны! И, чтобы туда дотянуться, требовалось перехватить уздечку другой рукой. А один из волкулаков уже клацнул зубами возле задней ноги Басурмана. Оборотни, похоже, уразумели: выведя из строя коня, они тотчас доберутся и до всадника.

И тут Иванушка понял, что оказалось у него под рукой. В сумке так и остался лежать княжеский кушак с остатками вышитого на нём герба. Купеческий сын забыл распорядиться, чтобы старинную вещицу забрали оттуда.

Иванушка выхватил потрепанный кушак из сумки и швырнул его так, что он коснулся одновременно двух волкулаковых морд. Но, увы: тут же свалился на брусчатку, не ослепил тварей даже на миг. И купеческий сын издал разочарованный вздох: в своей последней надежде он обманулся.

Однако дальше произошло нечто невероятное. Оба волкулака вдруг затормозили, да так резко, что когти их процарапали борозды на мостовой. А потом, ухватив княжий кушак с двух сторон зубами, принялись тянуть его каждый в свою сторону. Они мотали башками вправо-влево, рычали, и крупные капли волчьей слюны веером разбрызгивались в воздухе.

Но ожидать, чем это безумное перетягивание завершится, купеческий сын не стал. Четырёхэтажное здание доходного дома находилось уже слева от него. И в створе приоткрытых ворот хозяйственного двора Иван разглядел статную фигуру Агриппины Федотовой.

— Сюда! — прокричала Зинина баушка; взмахнув рукой, она тут же отступила чуть в сторону, давая дорогу всаднику.

И купеческий сын не заставил приглашать себя дважды. Поворотив гнедого жеребца, он влетел во двор, натянул поводья и тотчас соскочил наземь. А затем с размаху захлопнул створку ворот, навалился на неё плечом. И вовремя: снаружи в ворота моментально ударило что-то неимоверно тяжёлое. А потом ещё раз. И ещё. Но они с Агриппиной сумели-таки задвинуть двойной железный засов. Он был выкован так, что и удар древнеримского осадного тарана выдержал бы. Да и ворота в алтыновском доходном доме были из дубовых досок, в три аршина высотой.

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Эрик Рыжий ясно видел: с Зининым папенькой творится неладное. Только что, болезненно морщась, отец Александр потирал бок под чёрной льняной рясой. А теперь застыл — будто закаменел! — сидя на помятом ящике у стены. И будто прислушивался к чему-то. Но кот, у которого слух уж наверняка был получше, ни одного интересного или тревожного звука сейчас не улавливал. Даже мыши не шуршали под полом. Как видно, давно забросили эти места из-за царившей здесь полной бескормицы.

А отец Александр вдруг встрепенулся и снова заговорил. Однако голос его теперь звучал иначе: в нём слышались испуг, неверие и — словно бы стыд.

— Вот что, Рыжик, — выговорил он, глядя куда-то в угол — в сторону от кота. — Я не хочу тебя прогонять, но… видишь ли…

Чернобородый священник запнулся на полуслове, и по всему его телу прокатилась волна дрожи; даже широкие рукава рясы заколыхались. А лицо отца Александра внезапно сделалось серым, как пыль на полу притвора, да ещё и покрылось крупными каплями пота. И Рыжий внезапно ощутил, как у него наливаются холодом все мышцы, и встаёт дыбом шерсть на загривке. Такого страха, как теперь, он не чувствовал даже тогда, когда они с дедулей повстречались с волками на почтовом тракте.

Котофей понимал, что нужно немедленно вскочить на лапы и бежать отсюда прочь. Куда угодно. Хоть к ведьме в её сияющем на солнце панцире. Но продолжал, будто приклеенный, сидеть на полу возле двери. С противоположной стороны от чёртова ведра, из которого Зининого отца угораздило пить воду.

А вот чернобородый священник поднялся со своего ящика. И шагнул к Рыжему, который только и мог, что глядеть на него, запрокинув башку. В оцепенелом ужасе Эрик наблюдал, как новая волна дрожи сотрясла тело отца Александра. И как лицо его как бы начало плавиться, теряя привычные человеческие черты и становясь похожим на зыбкий воск церковных свечей.

Кот ощерился, зашипел, но это было всё, на что он оказался способен. И лапы не желали служить ему, и всё остальное сделалось будто чужим. А Зинин папенька между тем вскинул правую руку, и на один страшный миг Рыжему показалось: это уже и не рука вовсе. Это — что-то противоестественное, издевка над природой: и не человеческая конечность, и не звериная лапа, а нечто среднее между тем и другим.

Но, возможно, коту это просто примерещилось. Ведь у отца Александра явно сохранились на правой руке все пальцы, и он крепко захватил ими, сжал в кулаке, свой серебряный наперсный крест. И тут же застонал, как от сильнейшей боли. При этом от его стиснутой в кулак правой ладони пошёл то ли дым, то ли пар. А церковный притвор наполнился кошмарным запахом горелого мяса.

Однако чернобородый священник не выпустил серебряное распятие — продолжил сжимать его. Хоть и скрежетал зубами от боли. Но зато его лицо начало возвращать себе прежние, определённые очертания — какие и должны быть присущи человеку. Эрик от облегчения даже мяукнул коротко — переводя дух.