Алексей обернулся, диким взором окинул чёрную троицу.

– Нам не уйти! – осипшим голосом прохрипел он. – До города ещё почти четыре версты – эти раньше нас настигнут!

– Когда они окажутся ближе, я не промахнусь! – крикнул ему Иван – больше чтобы успокоить Зину.

И тут же широкогрудый вожак совершил ещё один длинный прыжок. Неестественно длинный – так прыгать могли бы разве что какие-нибудь австралийские кенгуру. Купеческий сын не успел даже подумать, будет прок или нет, и снова спустил курок. Но на сей раз уж точно промазал: пуля взметнула маленький фонтанчик пыли обок от прыгнувшей твари. И всё же некоторое действие это возымело: выстрелом Иван сбил прицел прыгуну. Тот приземлился на дорогу, не допрыгнув до тройки с пол-аршина. И в досаде крутанулся на месте, как если бы намеревался ухватить зубами свой собственный хвост.

Это неудачная атака чуть замедлила и двух других тварей: им пришлось притормозить, чтобы не врезаться в своего вожака. Но уже несколько мгновений спустя они помчались вперёд, будто удвоив скорость.

Иван сунул руку под сиденье: там должны были лежать запасные патроны к двустволке. Что бы там ни говорила Агриппина, а другого оружия для обороны у них не оставалось.

И тут купеческий сын едва не подскочил на месте. Другое оружие! Как же он мог забыть о нём? Он повернулся, ища глазами подарок Николая Павловича: маленький саквояж. И увидел: Зина уже держит раскрытую кожаную сумку на коленях. А в руках его невесты блестит изящными латунными украшениями дуэльный пистолет господина Полугарского.

– Отодвинься в сторону, Ванечка! – велела она.

И купеческий сын успел подумать: если бы он не любил уже эту девушку всем сердцем, то влюбился бы в неё прямо сейчас. На всю жизнь. Она была не просто хороша: с чёрными волосами, развевавшимися подобием пиратского флага, с глазами, в которых будто штормовые волны плескались, с пистолетом в вытянутой руке. Она была прекрасна, как богиня-охотница Артемида, которой древние греки воздвигли в Эфесе величайший в мире храм.

– Стреляй, Зинуша! – крикнула ей Агриппина.

Однако девушка не торопилась. И купеческий сын понял, чего она ждёт: новой атаки.

Волки между тем поменяли диспозицию. Теперь два сотоварища держались по бокам от вожака. И новый прыжок совершил не вожак, а тот зверь, что бежал справа от него.

Иван ужаснулся, решив, что Зина не успеет прицелиться в другого прыгуна. А он сам так и не перезарядил отцовское ружьё! Однако его невеста не сплоховала. Чёрная тварь в полёте уже коснулась тройки передними лапами, когда прозвучал новый выстрел. И тут же раздался неистовый, будто косой резанувший по барабанным перепонкам, преисполненный боли и злобы вой. Который в конце, как отметил Иван с яростным злорадством, перешёл в жалобный, почти щенячий скулёж.

Прыгун, заливая дорогу кровью, повалился на спину. А на заднем бортике тройки повисла, зацепившись за него когтями, волчья лапа, которую отстрелила дочка протоиерея Тихомирова.

Иван Алтынов приказал Алексею остановить тройку, когда до города оставалось ещё не менее полутора вёрст. Однако мчаться и дальше, рискуя загнать лошадей, не было никакой необходимости. Они уже выехали на опушку леса. И никто их больше не преследовал.

После того как один из чёрных волков лишился лапы, произошло нечто, совершенно не поддававшееся объяснению. Два других зверя подступили справа и слева к своему раненому сотоварищу, а затем, действуя мордами и плечами, помогли ему подняться. И так, поддерживая его с двух сторон, повлекли трёхлапое, истекавшее кровью существо в Духов лес – в его берёзово-еловую часть.

Как далеко они туда углубились – этого Иван не разглядел: лошади всё ещё мчались вперёд. Зато он увидел, как Агриппина Ивановна забрала у Зины пистолет и саквояж господина Полугарского, после чего быстро и ловко перезарядила оружие.

А когда тройка остановилась, все седоки, не сговариваясь, сошли на дорогу: им нужно было ощутить твёрдую землю под ногами. Их примеру последовал Эрик Рыжий: выпрыгнул из своей корзины, грациозно соскочил наземь и обежал тройку сзади, что-то с крайней неприязнью на ней разглядывая. Агриппина же Федотова, повернувшись к своей внучке и её жениху, сказала:

– Я думаю, нам надо поворотить назад. Ехать обратно в Медвежий Ручей, пока не поздно. Сейчас дорога свободна, но сколько времени она такой останется…

Она не договорила: застыла, глядя на Зину, которая, следуя за Рыжим, тоже обошла тройку. И встала позади неё, упёршись руками в колени – что-то рассматривая. Секунд пять она простояла так, а потом распрямилась, нахмурилась и коротко кивнула – в ответ, вероятно, на какие-то собственные мысли.

– Нет, – проговорила она, – возвращаться нам поздно. То, что ты предсказывала, – она посмотрела на свою баушку, – уже случилось.

Иван быстро шагнул к невесте – но тут же отпрянул назад. И не смог сдержать потрясённого вздоха.

На заднем бортике тройки, за который недавно цеплялись когти волчьей лапы, висела теперь человеческая рука: мужская, с гладкой светлой кожей, с ухоженными ногтями на скрюченных пальцах, которые так и не разжались после того, как владелец утратил свою конечность. И странное дело: рука эта больше не кровоточила.

Агриппина Федотова тоже подошла, встала рядом. И выговорила, поморщившись, лишь одно слово:

– Волкулак.

– Так что же, Иван Митрофанович, – спросил с облучка Алексей, который, единственный из них, не покинул тройку и не знал пока, какой у неё появился привесок, – куда мы теперь?

Иван посмотрел на Зину, и та одним движением ресниц ответила на все его вопросы. Размышлять тут было не о чем. Он вернул отцовскую двустволку обратно под сиденье, а потом взял оттуда рогожу – обернул ею жуткую руку, отцепил от бортика и положил рядом с ружьём.

– Теперь, – сказал купеческий сын, – мы едем домой – в Живогорск!

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?» —

«Кто их знает? пень иль волк?»

А.С. Пушкин. «Бесы».

Село в 180 верстах от Москвы

Август 1720 года

Старуха не умолкала ни на мгновение, пока её закапывали. И слова её слышали все, кто находился на княжьем дворе — не только сам князь Михайло Дмитриевич. Хотя обращалась-то она именно к нему. Ведь кто, как не он, определил ей такую казнь — окопание заживо в землю. Чтобы потом она умирала в яме от голода и жажды. И это было ещё милосердно! Так-то за колдовство обычно сжигали: в деревянном срубе, при стечении народа. Только вот — имение князя располагалось близ торфяных болот. Мыслимое ли дело — устраивать здесь пожар?

И на глазах Михайлы Дмитриевича для приговоренной колдуньи выкопали яму — подобие неглубокого колодца, — куда и опустили её: со связанными за спиной руками. Глубину рассчитали верно: край устроенного раскопа оказался у старухи вровень с плечами.

Впрочем, как подумал князь, не такая уж она была и старуха. Михайло Дмитриевич знал: ей лишь недавно сравнялись пятьдесят. И была она моложе его самого на пять годков! А когда-то…

Но теперь значения это уж не имело. Двое холопов князя лопатами сноровисто забрасывали в яму рыхлую песчаную землю. И только морщились от нестерпимо громких воплей связанной колдуньи:

— Будут меня помнить, Михайло, все твои потомки до двунадесятого колена! Будут жрать человечину — и меня вспоминать! Будут шерстью, словно мхом, обрастать — и вспомнят меня! Будут на четырех лапах носиться, выть, как звери лесные — и про меня не позабудут! И тебя проклянут за то, что ты со мною сделал! В том, что они волкулаками станут — ты повинен будешь, не я! А я даже и в аду над их участью посмеюсь: вот, княжьи отпрыски, побегайте-ка теперь волками! Да творите для меня новых волкулаков — чтобы люди ими становились через ваш укус. И не в ночи полнолуния вы звериное обличье обретать станете, а всякий раз…