И купеческий сын, оставив Басурмана привязанным, пешим ходом двинулся к высоким арочным воротам погоста, в которых отсутствовали створки. Ехать на ахалтекинце по бурелому и ухабам он опасался: не хотел, чтобы гнедой жеребец повредил себе ногу. Да и пройти до маленькой церковки предстояло полсотни шагов, не более. Уж такое расстояние Иван Алтынов рассчитывал преодолеть самостоятельно.

— По счастью, — сказал Валерьян Зине, завершая свой рассказ, — калитка оказалась отпертой. Должно быть, её оставили так для тех конспираторов. Но их самих я не увидел: побежал в город.

Зина только головой покачала. Сколько могло быть правды, а сколько — вымысла, в словах беглеца из сумасшедшего дома?

— И где же вы прятались почти два дня? — спросила она.

— Два дня и полторы ночи! — Валерьян вдруг понизил голос, наклонился вперёд.

Зина, всё это время стоявшая напротив его кресла (даже присесть она не решалась в его присутствии), невольно подалась назад. В глазах её собеседника плескалось безумие, перемешанное с каким-то благоговейным, восторженным ужасом.

— И я знаю, что минувшей ночью творилось на улицах! Вы, я думаю, слышали уже: кое-кого в городе загрызли. Ну, так вот: ещё больше было тех, кого просто погрызли. И оставили погрызенными…

А дальше Эзопов Валерьян Петрович, двадцати пяти лет от роду, учудил такое, чего Зина уж никак не могла от него ожидать. Одним прыжком он вдруг выскочил из кресла, пал перед девушкой ниц и принялся осыпать поцелуями её домашние туфельки. А она, ошарашенная, даже с места не могла сдвинуться, чтобы это безобразие прекратить.

— Зинаида Александровна, Бога ради… — причмокивая, будто упырь из повести Алексея Константиновича Толстого, причитал визитер. — Спасите меня! Вам власть дана! Я к ним не хочу! Но они меня заберут!..

Одна штанина на пижамных штанах Валерьяна задралась до колена, пока он елозил по полу. И Зина вдруг сделала открытие, от которого окончательно приросла к месту. Ступни беглеца не были сбиты в кровь, как она решила поначалу. Ну, то есть, может, он и вправду сбил себе ноги, пока носился по городу босым. Но главная причина их жуткого вида состояла отнюдь не в этом! Вся голень Валерьяна, от щиколотки до подколенных сухожилий, выглядела так, словно её и в самом деле погрызли — вырвав из неё зубами огромные куски плоти. Наверняка поначалу нога беглеца кровоточила, но теперь ни малейших признаков кровотечения Зина не видела. Конечность, объеденная почти до самой кости, смотрелась так, будто была замороженной свиной ляжкой, с которой срезали мякоть. Никакой крови — только сухая безжизненная поверхность.

А Валерьян между тем продолжал неистово целовать Зинины туфли, приговаривая:

— Я ведь их секрет знаю, сударыня! Понял его, когда они меня… Когда пытались… Я даже боли не ощущал, только понимание… И расскажу всё вам и вашему жениху!.. Но вы должны поклясться, что не отдадите меня им! Даже если я сам…

Но тут от порога гостиной донесся возмущённый возглас, прервавший бредовые (Бредовые ли?) откровения визитера:

— Это ещё что такое?!

Зина оглянулась и чуть не заплакала от облегчения. Ещё никогда в своей жизни она не радовалась так появлению баушки!

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

Сельская церковка отбрасывала длинную тень, терявшуюся среди заскорузлых старых елей и буйно разросшихся бузинных кустов. Впрочем, Иван к самой церкви не пошёл: приостановился шагах в десяти от невысокой паперти — возле почерневшего от времени деревянного ведра, на две трети заполненного водой. Как видно, вылакать её всю дворецкому-волкулаку оказалось не под силу.

Иванушка с усилием опустился на одно колено и так низко склонился над ведром, будто и сам хотел напиться из него. Вода теперь не играла бликами, как тогда, когда на неё смотрел из оконца Парамоша. Её осталось меньше, да и солнце стояло ниже — его лучи больше не касались водной поверхности. Так что поначалу купеческому сыну показалось: жидкость в ведре имеет чёрный, как у нефти, цвет. Но, взглянув попристальнее, он понял, что ошибся — да ещё как!

Если на что и походила чёрная гладь внутри ведра, так это на беззвёздное ночное небо. На беззвёздное — но не безлунное. Приглядевшись, купеческий сын обнаружил: в центре тёмного круга воды имеется ещё один кружок: светлый, желтоватого оттенка. Поначалу маленький — не больше пуговицы, — он, пока Иван на него смотрел, начал увеличиваться в размерах. Вот — он стал уже с серебряный рубль. А вот — разросся до диаметра кофейного блюдца.

И только тут до Иванушки дошло, что именно он видит! А ведь мог бы сразу догадаться: нечто подобное он наблюдал, когда заглядывал совсем недавно в пресловутый Колодец Ангела. Да, это была она: идеально очерченная, как знаменитая окружность художника Джотто, полная луна. Ну, то есть: её отражение, конечно.

— Да откуда же оно здесь взялось? — прошептал купеческий сын; а затем, запрокинув голову, посмотрел на небо — словно и вправду рассчитывал, что оно окажется не голубым с предзакатным пурпурным оттенком, а чёрным, как смертный грех.

Но, конечно, небо над ним не изменило своего цвета. И полная луна не возникла на нем, переменив свою природную фазу. Только вот — когда Иван снова заглянул в деревянное ведро, картина стала иной уже там.

Он ахнул и отшатнулся: на него взирала колыхавшаяся на поверхности воды серая волчья морда. Не оскаленная, не злобная — скорее, задумчивая и печальная.

Первой мыслью Иванушки было: волк отражается в воде, заглядывая в ведро ему из-за плеча. Только тут купеческий сын вспомнил, что оставил пистолет господина Полугарского в седельной сумке — помутнение рассудка, не иначе! Он моментально сунул руку в карман сюртука, где лежал «змеиный замок», обвязанный носовым платком, выхватил его, обернулся, одновременно привставая.

Позади него никого не было. Только лёгкий ветерок колыхал кусты бузины неподалеку. И гроздья карминно-красных ягод казались скоплениями насосавшихся крови клопов.

Иванушка снова заглянул в деревянное ведро. И на него глянуло оттуда уже его собственное лицо: страшно напряжённое, но тоже — преисполненное печали.

Купеческий сын вскочил на ноги, почти не заметив боли, что пробила всё его тело. В ушах у него загрохотала кровь, а перед глазами поплыли пятна цвета ягод бузины. Со всего маху он ударил ногой по чёртову ведру — выплескивая из него всю воду, отшвыривая далеко в кусты. Пролетев по высокой дуге, оно ухнуло в густую зелень. А Иванушка едва не упал — как ни крути, а ноги плохо держали его.

Кое-как приняв устойчивое положение, он сунул замок обратно в карман — едва попал: руки ходили ходуном. «Надо было сжечь это ведро, а не пинать», — посетила купеческого сына запоздалая мысль. Он шагнул к бузинным кустам, заглянул под низко свисавшие ветви, но — ведра не увидел. Или оно откатилось слишком далеко, или рассыпались на части от удара о землю.

Иван хотел было раздвинуть кусты, протиснуться между ними — поискать дьявольский предмет. Но тут со стороны ворот погоста донесся голос Алексея:

— Иван Митрофанович! Вы где? Мы всё сделали, и солнце скоро зайдет!

— Да, — крикнул в ответ Иванушка, — я иду!

Хотел он того или нет, а им пора было возвращаться в город.

Зинина баушка шагнула в гостиную. И первым долгом подняла Валерьяна на ноги: не церемонясь, дернула его вверх, потянув за ворот больничного халата. Визитер что-то протестующе проскулил, но Агриппина Ивановна и ухом не повела. Так же, за шкирку — как нашкодившего щенка — она доволокла его до прежнего кресла и без всяких усилий в него забросила. Валерьян плюхнулся на сиденье так, что взлетели вверх его окровавленные ноги. И Зина отметила про себя: погрызенной оказалась только одна из них — левая. А правая и в самом деле была просто сбита при ходьбе босиком.