У Ангела-псаломщика искривились красивые губы, и он явно собрался сказать собеседнику (бывшему княжьему управляющему, как догадался Илья) какую-то дерзость. А то и вовсе — грязно его обругать. Но вместо этого он раскрыл рот и начал ровно, размеренно отвечать. И только ужас, плескавшийся в глазах господина Барышникова, показывал, что отнюдь не по собственной воле он произносит слова:

— В этот колодец ведёт подземный ход — он чуть выше уровня воды заканчивается. Но попасть туда непросто. Его закрывает кусок фальшивой колодезной стенки. Вот княжьи холопы его и не отыскали. Но суть дела в том… — Он дернулся и поднял руку — явно для того, чтобы зажать себе рот; но бывший управляющий князя Гагарина лишь слегка пошевелил пальцами — и Ангел-псаломщик встал по стойке «смирно», а затем закончил свою фразу: — Суть дела в том, что этот ход может увести далеко — не только на много верст, но и на много дней. Хотя пройдешь по нему всего несколько шагов. Елена говорила: ход устроили ещё во времена, когда в здешних местах языческих богов чтили. А тот лозоходец, которого она сюда привозила, сумел отыскать место, где подземная галерея залегает неглубоко.

Илья видел, какой напряжённый интерес читается на лице бывшего княжьего управляющего — тот явно ни слова не пропустил из сказанного Ангелом. И, когда тот умолк, юноша быстро кивнул — но не ему, а словно бы собственным мыслям. После чего произнёс безапелляционно:

— А теперь внимай тому, что я тебе скажу, Константин Барышников! Сейчас ты пойдешь к колодцу, возле коего стоит идол с твоим лицом. И снова в него прыгнешь. А когда заберешься в тот лаз, будешь идти по нему, покуда он не закончится. Уйдешь на столько верст и лет, чтобы ни я, ни правнуки мои с тобою не повстречались. Я мог бы тебя убить, да не хочу, чтобы кровь твоя на моих руках осталась. Ступай! Я отпускаю тебя!

Ангел-псаломщик пошатнулся, как если бы получил крепкую оплеуху, а потом отступил от каменной погребальницы. И походкой лунатика двинулся к выходу с погоста. При этом Илье Свистунову показалось: из-за деревьев, что обрамляли церковь Сошествия Святого Духа, показалась на миг девичья фигурка. И дева эта провожала взглядом удалявшегося человека, пока он не скрылся за вековыми деревьями.

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Вторая половина 1720-х годов

Иван видел, как вздрогнула Зина, когда он спросил про воду. Да и доктор Парнасов, который сумел-таки спешиться и тоже взошел на церковное крылечко, заметно напрягся. История водовозной бочки Журова уж наверняка им не была забыта! А вот отец Александр, напротив, широко улыбнулся — и коротко оглянулся через плечо на ведро, что стояло в притворе возле самой двери.

— Пил я из него, и не один раз! — кивнул священник, продолжая улыбаться. — Поэтому-то ряса на мне и порвана!.. Но, ради Бога, не смотрите на меня с таким ужасом! И ты, Зинуша, не волнуйся понапрасну. Да, после первых разов со мной стало… кое-что твориться. И, кстати, Иван, я чуть было не набросился тогда на твоего Эрика Рыжего! Ведь этот бродяга ухитрился как-то попасть в мое узилище!.. Не знаю, правда, куда он побежал потом — когда я его отсюда выдворил.

— Зато я это знаю, — сказал Иван. — И с Рыжим сейчас всё в порядке. Рассказывайте дальше, пожалуйста!

Зина стиснула ему руку, так что пальцы её вновь попали на чёртово пятно, от которого исходило прежнее ледяное колотьё. Однако сейчас купеческому сыну было не до подобных пустяков.

— А дальше, — тут же продолжил говорить священник, — Господь меня надоумил! Я вспомнил, что рассказывали в моей семье про воду из Колодца Ангела. И про то, как мой предок, Викентий Добротин, сумел когда-то исцелить живогорских волкулаков — снова сделать их людьми. Я, должен покаяться, всегда считал эти истории сказками. А сегодня они здорово мне пригодились!

— Вы освятили воду в этом ведре, папенька? — воскликнула Зина, осененная догадкой. — Освятили, а потом этой воды выпили?

— Именно так, дочка! — Отец Александр улыбнулся ещё шире, и купеческий сын поневоле задержал взгляд на его зубах, пытаясь припомнить: раньше были они такими же крупными и белыми или — нет? — Ну, то есть, воду мне пришлось поначалу не пить, а лакать. Потому как, едва я закончил читать молитвы на водоосвящение, со мною это самое и приключилось…

Зина ахнула и слегка покачнулась. Доктор крепче стиснул ручку саквояжа, который по-прежнему оставался при нём. А чёрный с проседью волк, продолжавший крутиться возле крылечка, жалобно — по-собачьи, не по-волчьи — заскулил.

— И вот, вообразите себе, — говорил между тем священник, — когда я сделал десятка два глотков, со мной начало происходить зримое преображение. Я же сказал, что поначалу эту воду лакал? Так вот, волчья морда, в которую обратилось моё лицо, стала укорачиваться, и шерсть с неё пропала! Я это заметил, поскольку лакать воду мне стало неудобно. А мои руки и ноги, ставшие уже звериными лапами, снова приобрели…

Однако купеческий сын уже не слушал протоиерея Тихомирова. Не выпуская Зининой руки, чтобы девушка, чего доброго, не кинулась к отцу прежде времени, Иван повернулся к доктору:

— Где у вас, Павел Антонович, оставшийся нитрат серебра?

Зина ахнула во второй раз — явно поняла намерения своего жениха. А отец Александр осекся на полуслове — уставился на будущего зятя с тревогой и удивлением. Но, впрочем, никаких вопросов задавать не стал. Парнасов же отщелкнул замки на своём саквояже, сунул в него руку и вытащил склянку, на самом дне которой белело заветное вещество.

И купеческий сын обратился к священнику:

— Отец Александр, не могли бы вы сюда подойти и вытянуть вперёд правую руку?

Чернобородый священник исполнил требуемое, а Иванушка вздрогнул: на ладони протоиерея багровел и пузырился волдырями сильнейший ожог правильной крестообразной формы. Выглядел он так, словно отец Александр раскалил докрасна свой наперсный крест, а схватился за него. Зина ахнула в третий раз, а доктор Парнасов при виде страшной багровости покачал головой, сказал:

— Надо наложить вам, батюшка, повязку с лечебной мазью!

А Иван лишь поморщился и проговорил:

— Вытяните лучше левую руку, отец Александр!

И протоиерей Тихомиров немедленно это сделал.

Илья Свистунов наконец-то перестал созерцать непривычные для него одушевленные картины. Перед его глазами антураж Духовского погоста сменился видом исписанных страниц загадочной тетради. Только теперь эти сшитые между собой листки бумаги не выглядели пожелтевшими, истершимися. Они побелели, а выцветшие чернила выведенных на низ строчек, напротив, обрели исходную яркость. Строки эти прямо на глазах Ильи Григорьевича выходили из-под гусиного пера, которым водила девичья рука с тонкими длинными пальцами.

И уездный корреспондент мог прочитывать слова, едва они возникли на бумаге.

«С тех самых пор, — записывала неведомая и невидимая для Свистунова молодая особа, — Ангела-псаломщика в здешних краях никто не видел. Говорили разное, но истинную причину, вынудившую его покинуть Живогорский уезд, не называл никто.

Впрочем, никто особенно и не доискивался, как и почему этот человек из наших мест исчез. Куда важнее было другое: как поступить с теми, кто добровольно или из-за обмана пошёл к нему в прислужник? Ведь ни для кого не являлось тайной, какие звери наводнили окрестности Казанского.

Вот тут-то и пригодились знания моего батюшки. Мы с матушкой моею умоляли его вернуться домой и открыто заявить о том, что он способен помочь одолеть страшное поветрие оборотничества, охватившее наш уезд. Однако батюшка такое предложение решительно отверг. И объяснил это тем, что приход в Казанском перестал существовать, поскольку все прихожане из села ушли. А в Живогорске, где поселились мы с матушкой в доме её сестры, косо посмотрели бы на священника, сперва бросившего собственную паству, а потом пожелавшего окормлять чужую. Хотя на деле, сдаётся мне, причина батюшкиного упрямства (да простит меня Бог за то, что я осуждают собственного отца!) состояла в другом. Он опасался, что станет известна правда о Митенькиных деяниях. Или, хуже того, сам Митенька расскажет, как приемный отец заставлял его подчиняться себе при помощи колдовского перстня. И тогда лишение сана — это оказалось бы меньшее из того, что батюшку могло ждать.