— Ах, конечно! — так и взвилась Татьяна Дмитриевна. — Ведь тогда Пётр Филиппович в твои объятия вернулся бы!..

И их препирательства пошли по новому кругу.

Илья чуть не застонал от тоски. Да и рыжему зверю вся эта тягомотина явно надоела. Котофей отбежал от Агриппины и устремил взор своих жёлтых глазищ на уездного корреспондента. При этом во взгляде котофея словно бы читался вопрос: «Нет, ну ты это слышал?!»

По виду Ильи Свистунова кот, похоже, догадался, что и тому происходящее не нравится до скрежета зубовного. Рыжий зверь подбежал к газетчику, который так и сидел за кухонным столом, запрыгнул ему на колени, дождался, когда Илья почешет ему за ушами. А потом совершенно бесцеремонно перескочил на стол. Никто ему не препятствовал. Женщины самозабвенно переругивались и ничего вокруг себя не замечали. А самого Илью Григорьевича слишком уж заинтриговали дальнейшие действия кота.

Ближе к середине стола, под ветхой полотняной салфеткой, лежал какой-то прямоугольный предмет. И кот, подскочив к нему, правой передней лапой очень ловко эту салфетку подцепил и отбросил в сторону. А потом уселся с ней рядышком и уставился, не мигая, на Илью.

Уездный корреспондент так резко подался вперёд, охваченный удивлением и любопытством, что чуть было не упал с покачнувшегося стула. В смущении он бросил взгляд на Татьяну Дмитриевну и Агриппину Ивановну; но для них обеих он словно бы надел шапку-невидимку. Ни одна, ни другая даже краем глаза на него не посмотрела. И уездный корреспондент, протянул руку: пододвинул к себе стопку пожелтевших исписанных листков бумаги, сшитых между собой наподобие тетради.

У Зины от радости чуть сердце из груди не выскочило. И она даже выдернула ладонь из руки своего жениха — лишь бы и мгновения не промедлить, взбегая на церковное крылечко.

— Папенька, мы здесь! Сейчас мы вас освободим! — воскликнула она.

И, пожалуй, начала бы выламывать доски, что заколачивали дверь, прямо голыми руками. Хоть пролом в двери был чересчур узок, чтобы Зинин папенька мог в него протиснуться. Но тут, по счастью, на крыльцо в два шага взошёл Ванечка — не бросивший по дороге свою чугунную пику, хоть весила она, вероятно, не меньше пуда. Отдирать от двери прибитые доски он не стал — только крикнул:

— Отойдите вглубь притвора, отец Александр!

А затем с размаху ударил наконечником пики по двери возле замка. Старое дерево тотчас проломилось; а Зинин жених нанес второй удар, затем — третий. И на четвёртом ударе дверь с надсадным скрежетом подалась внутрь, а потом рухнула в притвор, сорвавшись с ржавых петель. В воздух взвилось облако пыли и мелкой древесной трухи. Но, не дожидаясь, пока оно осядет, их храма шагнул на церковное крылечко отец Александр.

Зина ринулась вперёд — собираясь папеньку обнять, но Ванечка вдруг придержал её за локоть. Она попыталась было высвободиться, хотела возмутиться, сказать: «Пусти!» Да так и замерла на полушаге, с чуть приоткрытым ртом.

Ещё ни разу за всю свою жизнь она не видела папеньку таким. Его чёрные волосы и борода были всклокочены до такой степени, что казалось: их сперва взлохматили чесалкой для льна, а потом при помощи свечного воска закрепили получившиеся космы во вздыбленном положении. Так что Зине поневоле пришла на память книга, которую она листала в гимназической библиотеке: сборник художественных работ англичанина Уильяма Блейка. Волосами и бородой её папенька походил сейчас на страшилище с блейковой гравюры «Бородатый старик, плавающий под водой».

Но если бы всё ограничивалось лишь этим! Папенькина летняя ряса выглядела так, будто её разорвали в клочки, а потом, не сшивая их, напялили получившуюся рванину на священника. Но особенно Зину потрясло то, что из-под рясы выглядывали босые ноги её отца, которые оказались ещё и мокрыми, словно он только что шлепал по лужам.

Впрочем, на неё саму и на Ванечку отец Александр воззрился с самой приветливой улыбкой и выговорил:

— Как же я рад видеть вас, дети!

Но Зина даже не нашла в себе сил ничего ему ответить: в горле у неё что-то сухо щелкнуло, когда она попробовала это сделать, и слова произноситься не пожелали. Ища поддержки, девушка глянула на своего жениха. Однако тот смотрел не на неё и даже не на её папеньку: взор купеческого сына был обращён на что-то, находившееся на полу притвора. А потом Иван Алтынов ещё и указал на тот предмет рукой, спросил:

— Вы, отец Александр, пили из этого ведра? И, если пили, то как давно?

Обычно психометрический дар Ильи не работал так. Уездный корреспондент видел то, что происходило именно с вещами, которых он касался — не с людьми. И сперва Свистунову требовалось прийти в особое состояние покоя и умиротворения: отрешиться от всего, что происходило вокруг.

Но в этот раз всё вышло иначе. Илья Свистунов едва успел положить ладонь на исписанные листки и прочесть в раскрытой тетради витиевато выведенные строчки: «Я своими глазами видела, как за спиной у Ангела, орудовавшего топором, возник вдруг — словно ниоткуда — Алексей Алтынов». И его тут же накрыло.

Перед Ильей Григорьевичем начали вдруг возникать живые картины — да ещё и звуком снабженные! Так что теперь он видел перед собой не старинный стол с лежащей на нем ветхой салфеткой. И не пушистого кота с наглой рыжей мордой. И не двух ссорящихся женщин. Даже звуки их ссоры долетать до Ильи перестали. Вместо этого он созерцал и слышал нечто совершенно иное.

Место, куда его перенесло соприкосновение с таинственной тетрадью, было Свистунову прекрасно знакомо: перед ним простирался Духовской погост. Однако Илья моментально понял: видение перебросило его на много лет назад во времени. Вместо мраморных памятников и чугунных крестов он видел вокруг незатейливые деревянные распятия и островерхие домовины из дониконианских времён.

Да и фамильный склеп Алтыновых, подле которого он очутился, выглядел иначе: и камень его стен сделался светлее, и в оконце над входом было с обычным стеклом — не витражное. А дверь склепа, по которой лупил сейчас топором голубоглазый молодой мужчина со светлыми кудрями, смотрелась так, будто её лишь вчера навесили.

Блондина Илья Григорьевич опознал сразу: много раз видел деревянную скульптуру возле Колодца Ангела, а нынче днём столкнулся с ним нос к носу возле алтыновского доходного дома. Да, то был Ангел-псаломщик, во плоти. Только на нём было платье, какое, вероятно, носили в первой трети минувшего, восемнадцатого века.

А вот молодого человека, который незамеченным подходил к Ангелу сзади, Илья Григорьевич никогда прежде не встречал — ни в каком виде. Разве что — чем-то этот светловолосый юноша, облачённый в дорогой камзол и препоясанный шпагой, напоминал Ивана Алтынова. Несомненно, то был его предок: упомянутый в тетради Алексей Алтынов. И даже тембр голоса у него оказался схожий — это выяснилось, когда Алексей заговорил:

— Зря ты стараешься, Барышников! Эта дверь — покрепче твоего колуна.

Юноша сказал это насмешливо и спокойно, однако Ангел-псаломщик при его словах подпрыгнул на месте, выронил топор и только чудом не отсёк себе часть стопы. Мгновенно он развернулся и попытался поднять с земли оброненный инструмент. Но юноша, смахивавший на Ивана Алтынова, сделал едва уловимое движение левой рукой — и топор сам собой отлетел к стволу росшей в паре саженей липы, глубоко вонзился в её ствол. Бывший псаломщик, названный Барышниковым, с почти наивным выражением заморгал при виде этого. Алексей же Алтынов, как ни в чем не бывало, продолжил говорить:

— Колодец, тобою облюбованный, теперь находится на земле, которую я выкупил. Посему доступа к нему у тебя более нет. Но ты, я вижу, узнал меня. И наверняка понимаешь: стоит мне отписать князю Михайле Дмитриевичу — и он пришлёт сюда своих людишек, которые довершат всё то, что три года назад княжьей челяди сделать не удалось. Кстати, меня разбирает любопытство: как тебе удалось не утонуть тогда, когда ты скакнул в колодец? Может быть, поведаешь?