Он вспомнил, как некоторое время назад его дед Кузьма Петрович устроил левитацию Эрику Рыжему: удерживал котофея в воздухе, чтобы тот с размаху не врезался в дерево. Воссоздал в голове нынешнюю картину: как дедуля всего лишь повёл рукой — после чего полтора десятка волкулаков повисли на ветках, будто рождественские игрушки. И — купеческий сын совсем немного подтолкнул чугунное орудие вперёд. Не рукой; из руки Ивана Алтынова импровизированная пика вырвалась, будто змея в броске.

А в следующий миг тяжеленное дерево, перегораживавшее вход в погребальницу, откатилось далеко в сторону — вместе с прутом из кладбищенской ограды, который глубоко вонзился в него сбоку.

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1720-е годы

«Всё-таки хорошо, что Парнасов за мной увязался! — мысленно усмехнулся Иван. — Будто предощутил эскулап, что его услуги сегодня потребуются».

Павел же Антонович накладывал тем временем бинтовую повязку на ободранную правую руку Иванушки. Действовал он быстро и ловко, но купеческий сын всё равно был как на иголках: чёрный с проседью волк метался, всё время норовил выскочить за порог склепа, и от нетерпения даже тихонько поскуливал. То есть, пока что выказывал полный энтузиазм и готовность услужить. Вот только — неясно было, сколько времени его услужливость продлится.

Ни доктор, ни Зина явно не уразумели, каким образом Иван освободил выход из погребальницы. Оба они наверняка считали, что ему удалось отодвинуть дерево при помощи чугунного прута. Да и что ещё они могли бы подумать?

Теперь этот прут лежал у ног Ивана, и волкулак больше от чугунного орудия не шарахался: все кристаллы ляписа осыпались с наконечника чёрной пики. А у доктора осталось так мало этого вещества в запасе, что купеческий сын решил: нужно приберечь толику его на самый крайний случай.

— Я мог бы втереть рукой весь нитрат серебра, какой есть, в самое остриё этой пики, — предложил доктор, вытаскивая из саквояжа защитные каучуковые перчатки. — Мне хватило бы того, что осталось.

Но Иван сказал, что делать этого не нужно. У Зины имелся пистолет с серебряной пулей. Да и у него самого, как оказалось, тоже кое-что имелось. Только вот Иванушка и самому себе не мог бы сказать: радовал его этот нежданный дедулин подарок или до чертиков пугал? Он избегал смотреть на свою невесту и на доктора, опасаясь, что взгляд выдаст его: они догадаются, какое смятение он ощущает. И делал вид, что глядит на чёрного волкулака, который крутился возле прикрытой Иваном двери, явно спеша попасть наружу. «Я скажу обо всём Зине, — решил Иванушка. — Уж она-то должна меня понять!.. Но сперва нам нужно отыскать её папеньку».

И, как только Павел Антонович закончил делать ему перевязку, купеческий сын торопливо опустил рукав рубашки, натянул сюртук и обратился к своим спутникам:

— Выходим! — А затем преспокойно потрепал волкулака по холке: — Веди нас, дружище!

Он подхватил с полу чугунный прут и сумку, где лежал револьвер; Парнасов быстро застегнул свой саквояж и взял его под мышку; Зина снова взяла в руки пистолет господина Полугарского, заряженный серебряный пулей. И, едва Иван распахнул дверь погребальницы, сам господин Полугарский — перемещавшийся теперь на четырёх лапах — выскочил наружу. А за ним поспешили и те, кто ходил на двух ногах.

Татьяна Дмитриевна Алтынова знала, что нужно поторопиться с изучением обнаруженной в епитрахили тетради. Так что теперь сосредоточенно прочитывала — листок за листком — записки Марии Добротиной. И время от времени издавала такие громкие изумленные возгласы, что Эрик, дремавший с нею рядом на кухне охотничьего дома, вскидывал остроухую башку и бросал на женщину изумленные взгляды. Но, впрочем, тут же снова погружался в дремоту. Рыжий зверь явно слишком сильно вымотался за последние дни, чтобы обращать внимание на нервическую экзальтацию матушки своего хозяина.

«Долгое время я не могла взять в толк, каким образом Ангел сумел выжить после того как прыгнул в колодец, — читала Татьяна Алтынова витиевато выписанные сроки. — Однако ясно было: он смог не только обвести вокруг пальца княжью челядь и сбежать из села, но и воротиться обратно. Ему потребно было беспременно оказаться в наших краях! Ибо Ангел этот каким-то образом проведал: используя воду из колодца близ Казанского, можно и не убивать волков, чтобы поддерживать в себе неувядающую молодость. Да, волки ему, как и прежде, требовались. Но только ненастоящие, а оборотни-волкулаки.

Вода в колодце, который кощунственно назвали Колодцем Ангела, действовала так, что для омоложения достаточно притапливать в ней волкулаков и лить эту воду на себя. Ооборотни не захлебывались до конца, а только возвращались в человеческий облик, и их можно было откачать. Но волкулаков Ангелу требовалось много. Он делал пробы и пришёл к выводу: каждого из этих несчастных можно было использовать лишь по одному разу на протяжении одного лунного цикла. Если чаще — они просто погибали, и никакого омоложения не получалось.

Поэтому-то Ангел и поселился в Живогорске. Обретался там, почти не таясь. Ведь в городе никто его не знал в лицо. А князь Гагарин и почти все жители Казанского к тому времени уже отбыли из здешних мест. Так что опознать его никто не сумел бы. А те, кто о его деяниях знал — помалкивали.

Обо всём этом поведал мне Димитрий Добротин, мой злополучный брат. Который, между прочим, объяснил, почему волкулаки не бежали от этого Ангела, как чёрт от ладана, после первого же случая утопления и последующего возвращения к жизни. Оказалось, что своим волкулакам он обещал если уж не бессмертие, то очень долгую жизнь в человечьем обличье — поскольку все их раны и недуги будут чудесным образом исцеляться. А способствовать этому будет благодаря воде из колодца, который этот самый Ангел вырыл не где-нибудь, а на Духовском погосте. А потом спрятал так, что никто, кроме него самого, отыскать тот колодец не сумел бы. По крайней мере, сам Ангел считал так.

Действовала эта особая вода, только на нелюдей-волкулаков. Для обычного человека она была бесполезна. Вот потому-то, когда все жители, оставшиеся людьми, уже покинули Казанское, оборотни ещё обретались некоторое время в Духовом лесу.

Может, они никогда и не покинули бы здешние места, хоть батюшка мой и старался всеми силами им помочь: избавить их от бесовской порчи — навсегда вернуть им человеческий облик. Да и князь Михайло Дмитриевич Гагарин явно не желал, чтобы по вотчине его шастали колдуны и порожденные ими оборотни. Неспроста же он приказал похоронить казненную им ведьму особым образом: заложить её тело ракушками, являвшими собой маленькие вогнутые зеркальца, отражения в коих оказывались перевёрнутыми с ног на голову. Ведь существует поверье: любой чернокнижник, увидев себя в таком виде, утратит способность колдовать. Равно как и волкулак, чье отражением окажется перевёрнуто, тут же перекинется обратно: навсегда вернётся в человеческий облик. Как жаль, что батюшка мой в своё время этого не ведал!»

Дочитав до этого места, Татьяна Дмитриевна отложила тетрадь без обложки. И потянулась к серебряным столовым приборам, которые она давеча чистила, да так и оставила лежать на кухонном столе. Взяв большую ложку для супа, женщина повернула её к себе вогнутой стороной и, глянув на своё отражение, только хмыкнула. А потом, вернув серебряный предмет на прежнее место, стала читать дальше:

«Однако не это открытие, сделанное, увы, чересчур поздно, способствовало изгнанию волкулаков из окрестностей Живогорска.

Осенью 1725 года от Рождества Христова в здешние места вернулся человек, благодаря которому жители Казанского получили в свое время дозволение перебраться в иные места: молодой управляющий князя Гагарина. Бывший управляющий, говоря точнее. И теперь он выглядел и вёл так, что и его самого легко было принять за боярского сына.