Иван против воли хмыкнул, сказал:

— Только вот вопрос, кто в такой схватке победит: матёрый волкулак или оборотень-неофит?

Тут же у него мелькнула мысдь: а знает ли Зинина бабка, что значит — неофит? Но зря он беспокоился. Агриппина Федотова его вопрос поняла — ответила ему:

— Тут уж кому как повезёт! — И она усмехнулась недобро.

— Ну, да ладно! — Иван, хлопнув ладонью по скатерти, поднялся из-за стола. — У нас ведь есть ещё ключевая улика, которая поможет нам вычислить оборотня очень быстро. — И он, хоть и без всякого удовольствия, поднял с полу рогожный свёрток. — Не думаю, что одноруких мужчин в Живогорске очень уж много. Найдем однорукого — очень быстро размотаем весь клубок. А там уж видно будет, просфоры нам пускать в ход или змеиный топор.

— Ну, а если такой инвалид скажет нам, что потерял руку, к примеру, на Крымской войне? — спросила Зина.

— Да хоть на войне с Наполеоном! Это не так уж трудно проверить. А у нас в любом случае будет зацепка. Я сегодня же попрошу Лукьяна Андреевича навести справки на сей счёт. Это пока и будет наш главный план.

И с тем Иван оставил Зину и её бабку в апартаментах — отдыхать с дороги. Горыныча он решил пока отсюда не забирать, хотя сам не смог бы сказать, почему. А вот Эрика в его корзинке взял с собой. И, пообещав прийти вечером, поспешил к своей тройке — ехать на Губернскую улицу.

Тройка ещё только подъезжала к алтыновскому особняку, а Лукьян Андреевич Сивцов, старший приказчик Алтыновых, уже выскочил на высокое парадное крыльцо. Может, завидел тройку в окно. Или кто-то из доходного дома известил его, что хозяйский сынок воротился в Живогорск. И он ждал его прибытия.

— Вот радость-то, Иван Митрофанович, вы вернулись! — воскликнул Сивцов, как только лошади остановились; и тут же, без всякой паузы, прибавил: — Беда у нас приключилась, Иван Митрофанович! Да не одна!..

И словам своего старшего приказчика Иван Алтынов совершенно не удивился. Это ещё Лукьян Андреевич не знал, что находилось в рогожном свертке, который купеческий сын забрал из тройки и держал сейчас под мышкой — не мог никому доверить подобную ношу! Что он тогда сказал бы про беды?..

Эрик Рыжий тем временем выпрыгнул из открытой корзинки, соскочил наземь и, не теряя времени, помчал за угол дома. Путь его явно лежал через чёрный ход на кухню: в царство обожавшей его кухарки Степаниды.

— Идемте в батюшкин кабинет, — вздохнул Иван. — И вы мне всё в деталях расскажете.

И Сивцов рассказал — даже не стал усаживаться напротив купеческого сына в кресло, хоть тот и предложил ему это, едва сам расположился за отцовским столом. Лукьян Андреевич говорил, кругами расхаживая по просторному кабинету Митрофана Кузьмича. И поначалу Иван Алтынов просто слушал его. А потом взял со стола грифельный карандаш и листок бумаги: принялся составлять нумерованный перечень того, о чем Сивцов ему говорил. Пунктов в этом перечне оказалось куда больше двух.

— Родственник ваш, Валерьян Петрович Эзопов, сбежал вчера утром из сумасшедших палат, — объявил старший приказчик первую «беду», и тут же, предваряя вопросы, уточнил: — То есть, сбежал-то он, по всем вероятиям, среди ночи. Но отсутствие его обнаружили только тогда, когда доктор делал утренний обход.

— Санитаров допросили? — быстро спросил Иван.

— А то как же! Исправник наш, Огурцов Денис Иванович, самолично ездил в дом скорби. И всех допрашивал три часа, как мне потом рассказали. Ведь ясно же, что кто-то родственнику вашему помог с побегом. Только ничего исправник не добился: повиниться никто не пожелал. Уж бушевал Денис Иванович, бушевал, а толку-то?

Ивану Алтынову моментально вспомнилась сегодняшняя мимолетная встреча в городе: как ему на глаза попался один из санитаров пресловутого дома скорби. «Надо будет разузнать, как его фамилия, и не дежурил ли он тогда, когда Валерьян сбежал», — подумал купеческий сын. А Лукьян Андреевич уже рассказывал дальше:

— Но это, как говорится, цветочки! Маменька ваша, Татьяна Дмитриевна, изволили уехать, как только заслышали о том, что Валерьян исчез из сумасшедших палат.

— Что значит: изволили уехать? — напрягся Иван. — Она в Москву вернулась, что ли? Так ведь она же обещала пробыть в Живогорске два месяца.

— То-то — что обещали!.. А вчера днем пошли вашу маменьку к обеду звать, а в комнате — никого! Только записку на бюро нашли: «Пусть мой сын Иван управляет всем». И подпись: Татьяна Алтынова. Я нотариуса нашего вызвал, Николая Степановича Мальцева. Он ту записку изучил, сказал: условно это можно считать доверенностью. Так что теперь, Иван Митрофанович, алтыновское дело — на полном вашем попечении.

Иван ощутил, как мысли его словно бы поскакали вприпрыжку.

— Погодите, погодите! — Он принялся тереть ладонью лоб. — Где та записка сейчас?

— Господин Мальцев её забрал.

— А почерк? Это точно маменька писала?

Сивцов только руками развёл:

— Не могу вам ответить. Никто в доме руку вашей маменьки не знает. Мавруша сказала бы наверняка, только она… — Старший приказчик кривовато усмехнулся, потом закончил: —…неведомо, где. А писем Татьяна Дмитриева сюда не писали. Да, и ещё: вместе с маменькой вашей уехал дворецкий, которого они наняли. Надо думать, стал при ней кучером. И вместе с ними пропала пароконная коляска вашего батюшки. А с нею — пара отличных рысаков. И, между прочим, за саму коляску было в свое время полторы тысячи уплачено…

Последнее обстоятельство Ивана Алтынова не слишком расстроило. Знал бы Лукьян Андреевич, сколько он сам заплатил за монгольфьер, который утонул в пруду усадьбы Медвежий Ручей! Но коляска могла оказаться важной по иной причине.

— А вы не посылали людей на железную дорогу? — спросил Иван. — Если маменька и её дворецкий отправились куда-то на поезде, то экипаж должен был остаться на станции.

— Нету его там. — Лукьян Андреевич вздохнул, а затем опустился, наконец, на предложенный ему стул. — Я расспрашивал людей в городе: не видел ли кто, куда коляска наша уехала? Только у всех другое сейчас на уме. Волки у нас в Живогорске объявились, Иван Митрофанович. — Сивцов поднял глаза на Ивана, и тот обнаружил: во взгляде старшего приказчика читается самый натуральный страх. — Прямо на улице двоих мужиков загрызли! Одного — близ Духова леса, а другого — так и вовсе: в самом центре Живогорска, на Миллионной. И даже не ночью это произошло, а в то самое утро, когда родственник ваш сбежал из сумасшедших палат!

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

Иван резко отодвинул кресло, встал из-за стола. Делать записи ему внезапно расхотелось. Лукьян Андреевич хотел было тоже подняться, но купеческий сын сделал ему знак, чтобы он продолжал сидеть. Потом наклонился вперёд, опершись руками о крышку стола, спросил:

— А кто-нибудь этих волков видел? Сколько их было? Или, может, на людей вообще собаки напали?

Последний вопрос Иван задал больше для очистки совести: ответ лежал сейчас у его ног, обернутый рогожей. Да и старший приказчик покачал головой:

— Точно — волки! Их видели — издалека, правда. Свидетели показали: обоих мужиков задрали три здоровенных зверя. Но даже и не это хуже всего, Иван Митрофанович. — Сивцов глубоко вздохнул, помолчал пару секунд. — В городе поговаривают: это кузен ваш, Валерьян Петрович, вызвал тех волков своим колдовством. То есть, не кузен: дядя. А другие, — старший приказчик понизил голос, хотя никого, кроме них двоих, в кабинете не было, — считают, будто он сам их… того… Ну, в смысле: загрыз. А на свидетелей, дескать, морок навел. Городовой, который был в сумасшедших палатах на дознании вместе с Огурцовым, припомнил, как Валерьян пытался его укусить, когда случилась та скверная история в ресторане — с нападением на вашу тетушку. Городового, правда, быстро урезонили. Сказали: на убитых нашли следы волчьих зубов, не человечьих. Но слухи-то уже поползли!..