Из-за этого её вида Иван Алтынов и дал слабину. На миг ему померещилось: его бывшая нянюшка всё ещё жива. И руки купеческого сына сами собой опустились, остриё косы вонзилось в землю и ушло в неё сразу вершка[5] на три.

– Да что же ты?.. – услышал он откуда-то – словно издалека – крик Валерьяна.

Но ключница уже налетела с ходу на Ивана – валя его наземь, заставляя выпустить рукоять косы. Бледное, обескровленное лицо Мавры показалось Ивану даже не маской – подобием лика чудовищной мраморной статуи. Вот только статуи не имеют привычки клацать зубами, стремясь впиться ими кому-либо в горло. А ключница Топоркова именно это и делала теперь, обратившись в подобие Щелкунчика из сказки немца Эрнста Гофмана.

– Баба Мавра, нет! – Иван мгновенно понял, как глупо было взывать к погибшей ключнице, словно к человеку, вот только ничего иного он измыслить не мог и лишь упёрся ей в грудь обеими руками, пытаясь хоть как-то отстранить от себя страшную скалящуюся личину.

Жуть охватила его. Ему вспомнились даже не псы, едва не растерзавшие Эрика много лет назад – купеческий сын будто снова увидел страшный лик своего неживого деда Кузьмы Петровича: такой же тёмный, как у ключницы. Он хотел зажмурить глаза, чтобы не видеть нависшей над ним безобразной личины, и не смог этого сделать. Хотел сделать вдох, но его грудь так сдавило, словно это на него самого, а не отца Александра свалился ведьмовской сундук. Иван попытался согнуть в колене одну ногу, чтобы упереться бабе Мавре в живот, отодвинуть её от себя; однако ботинок на кожаной подошве лишь заскрёб по мокрой земле – не нашёл точки опоры. И всё это означало: он сам, по своей воле, подыграл Валерьяну – помог ему исполнить его изначальный замысел.

А в следующий миг что-то вдруг произошло. Иван услышал звук удара, костяной хруст, и после этого по лицу его заструилась вода. И Мавра Игнатьевна как бы отвалилась от него: скатилась наземь с разбитым черепом, когда Валерьян толкнул её в бок ногой в сапоге.

Иван со свистом втянул в себя воздух, сглотнул несколько раз и только после этого вскинул взгляд на своего кузена-дядю, понимая, что нужно его поблагодарить. Однако слов благодарности купеческий сын выговорить не сумел: в руках своего родственника он увидел глиняный осколок с неровными краями – всё, что осталось от водяного компаса, которым Валерьян Эзопов разбил голову восставшей из мёртвых ключнице.

Иван Алтынов не видел нигде поблизости новых рваных теней. И уже одно это следовало считать благословением. Вероятно, Мавра Игнатьевна выметнулась сюда так внезапно лишь потому, что не успела ещё прибиться ни к правикам, ни к левикам. Слишком уж недолгое время провела она в стане ходячих мертвецов.

Но все эти соображения очень мало утешали купеческого сына. Он ощущал себя потрясённым, пристыженным и раздосадованным одновременно. Потрясло его, главным образом, то, что Валерьян его спас. Иван его мотивов не понимал и подозревал, что Валерьяну они и самому не до конца понятны. Ведь сколько усилий тот приложил накануне, чтобы с Иваном расправиться! И вот поди ж ты: вместо того чтобы позволить Мавре сожрать или просто загрызть его, Валерьян спас ему жизнь, раскроив череп собственной матери, пусть даже это ей уже никак не могло навредить.

И конечно, Иван ощущал жгучий стыд из-за того, что сплоховал в самый ответственный момент, чуть было не погубив всё их нынешнее дело. Да, Мавра Игнатьевна очень уж походила на ту его нянюшку, которая с раннего детства опекала и пестовала его. Но ведь он отлично знал, что никакая это теперь не баба Мавра, а просто ходячая покойница – умирашка, как окрестила этих существ Зина. И трудно было измыслить бо́льшую глупость, чем испытывать жалость или сочувствие к подобному существу.

Однако самым скверным чувством стала для Ивана та огромная досада, которую он испытал, увидев, что от Зининого водяного компаса остались одни только глиняные осколки. Поднявшись с земли, Иван медленно, словно измождённый старик, вытянул из внутреннего кармана пиджака серебряные часы, отщёлкнул на них крышку и поднёс их поближе к лампе, стоявшей на земле. Что, впрочем, было теперь не так уж необходимо: непроглядная чернота под кронами вековых деревьев сменилась мутной серостью предрассветных сумерек.

– Меньше часа осталось, – сказал он Валерьяну.

И тот его словам не особенно удивился – молча бросил наземь глиняный осколок и протянул к Ивану руку раскрытой ладонью вверх:

– Дай мне часы!

И вот это более всего удивило Ивана. Он и сам намеревался предложить своему дяде-кузену повторить давешний трюк с часами. Только теперь отсрочить наступление рассвета, а не заката, как накануне. Но того, что Валерьян сам вызовется это сделать, купеческий сын уж точно не ожидал.

Конечно, не было никакой ясности с тем, сработает этот трюк повторно или же нет. Но ничего другого им попросту не оставалось. Так что Иван Алтынов отдал часы своему родственнику, а потом ещё минут пять наблюдал, как тот поворачивает их стрелки, едва слышно бормоча что-то себе под нос. Иван понял, что Валерьян произносит слова на латыни, но ни одного из них разобрать не сумел.

Пока Иван Алтынов и Валерьян Эзопов вершили свои дела на Духовском погосте, алтыновский старший приказчик Сивцов возле дома священника беседовал с доктором Сергеем Сергеевичем Красновым, который явно никакого удовольствия от этой беседы не испытывал.

– Да вы и сами наверняка обо всём догадываетесь, – говорил он, пряча глаза. – Что вы хотите от меня услышать? Что я нарушил закон – фальсифицировал заключение по делу Кузьмы Алтынова: сделал вид, будто не заметил на его теле колотую рану? Так я признаю́: фальсифицировал. Но не сам я это придумал, уж поверьте. Кое-кто мне заплатил за то, чтобы я сделал вид. Да и ладно бы – только заплатил! Ещё и пригрозил так, что выбора у меня, по сути дела, не осталось. Этот кое-кто умеет грозить, вам ли не знать!

И Сергей Сергеевич бросил на приказчика выразительный взгляд, словно побуждая его задать новый вопрос. Однако Сивцов не стал спрашивать, кто именно платил и грозил уездному эскулапу. Ибо и так знал: это был Митрофан Кузьмич Алтынов, семейству которого он служил верой и правдой вот уже более двух десятков лет. Татьяна Дмитриевна Алтынова тоже узнала в своё время об этом поступке своего мужа и, по всем вероятиям, сделала неправильный вывод: решила, что тот сам убил своего отца. Быть может, именно поэтому она и решила из города Живогорска сбежать. По крайней мере, Лукьян Андреевич Сивцов полагал, что всё обстояло так. И потому он задал доктору Краснову совершенно другой вопрос:

– А что было в том заключении? Я хочу сказать: в подлинном, не фальсифицированном? Вы это помните или позабыли за давностью лет?

Сергей Сергеевич Краснов с оскорблённым видом хмыкнул.

– Позабыл! Да неужто вы думаете, что меня соблазняла перспектива пойти по этапу, если бы всё раскрылось? Я оставил себе копию подлинного заключения – и не трудитесь спрашивать, где она находится в данный момент. Я вам этого всё равно не открою. А в том заключении я написал подлинную правду: что Алтынов Кузьма Петрович скончался от колотой раны, нанесённой ему в область сердца тонким и чрезвычайно острым орудием – сзади, под лопатку, снизу вверх, справа налево.

– То есть убийца являлся правшой и был ниже ростом, чем Кузьма Петрович?

– Больше вам скажу: единственный удар, полученный им, был исключительной точности, но относительно небольшой силы. Так что его вполне могла нанести и женщина. Или же мужчина, хорошо знакомый с человеческой анатомией. Тот, кому не требовалось прикладывать большую силу, чтобы гарантированно достичь результата.

Лукьян Андреевич некоторое время обдумывал услышанное, соотнося всё это с тем, что он и сам уже знал. А потом старшего приказчика вдруг осенило, и, будто по наитию, он спросил: