– Ну а с исправником Огурцовым вы в последнее время не общались ли, сударь?

И по переменившемуся лицу доктора, по выражению ужаса на этом лице, когда Сергей Сергеевич отшатнулся в сторону, Лукьян Сивцов понял: он попал не в бровь, а в глаз.

– Как вы узнали? – Доктор Краснов перешёл на шёпот, хотя на всей Губернской улице не нашлось бы ни одного человека, которой мог бы услышать их разговор.

И Лукьян Андреевич, который был совсем не лыком шит, тотчас же ответил:

– Исправник сам нынче вечером мне обо всём рассказал.

Лицо доктора преобразилось во второй раз: стало жалобным, словно у маленького ребёнка.

– Так ведь я не сам придумал написать ему ту записку! – воскликнул он. – Мне вчера днём пришла телеграмма – от Петра Эзопова, вам небезызвестного, которого, между прочим, в Живогорске уже пятнадцать лет считают умершим чуть ли не все горожане.

– Все да не все. Вы-то сами, сударь, явно не заблуждались на сей счёт, коль скоро взялись исполнять указания господина Эзопова. Однако проясните для меня одну вещь: какой аргумент вы привели, чтобы побудить Дениса Ивановича Огурцова вломиться посреди ночи в алтыновский дом?

– А разве Денис Иванович вам этого не сказал? – Глаза доктора сузились, и он даже слегка возвысил голос.

– Денис Иванович мне много чего сказал. Однако не всему я желаю верить. Оттого и хочу сравнить вашу историю и его.

Сергей Сергеевич бросил на собеседника короткий диагональный взгляд, повздыхал, пожевал губами, а потом с явной неохотой проговорил:

– Я отправил исправнику Огурцову записку, в которой было сказано: Из надёжных рук я получил сведения, что в семействе Алтыновых не всё ладно: готовится покушение на убийство. Примите меры. Вот, собственно, и всё – именно это и велел мне написать Пётр Эзопов. А исправник моими словами не пренебрёг – как-никак я единственный врач в городе, который соглашается безвозмездно оказывать помощь уездной полиции.

– Это-то я понимаю, – кивнул Сивцов. – Мне другое неясно: почему вы беспрекословно подчинились требованию Петра Эзопова, да ещё и высказанному в телеграмме? Вы ведь, кажется, были с ним едва знакомы.

Доктор словно бы даже обрадовался этому вопросу.

– Мы с господином Эзоповым когда-то учились вместе на медицинском факультете Петербургского университета. Вот только Петя так и не кончил курса – его выперли за полгода до выпуска. С формулировкой: за неподобающее поведение. Ходили слухи, будто он увлекался всякими нечестивыми экспериментами. И его поймали, когда он пытался выкрасть из университетского анатомического театра тело какого-то старика. К слову сказать, прежний ваш хозяин, Кузьма Петрович, об этой пренеприятной истории знал!

Иван Алтынов испытывал теперь уже не досаду, а самую настоящую злость. А ещё его грыз нешуточный страх, притом что совсем недавно он самонадеянно полагал, будто за прошедшие десять лет отвык чего-либо бояться. Да, Валерьян, поколдовав с его часами, сумел иллюзорно отсрочить наступление рассвета на Духовском погосте. Вот только проку им двоим с этого не вышло никакого. Напрасно они чуть ли не носами рыли землю у себя под ногами. Напрасно светили фонарём туда и сюда. Напрасно все изгваздались в размокшей земле, шаря по ней руками. Последний камень – бесценный чёрный бриллиант – будто сквозь землю провалился. В буквальном смысле.

– Я могу попробовать ещё раз… это проделать с часами, – предложил Валерьян; дыхание у него сбилось, и свою фразу он произнёс в два приёма.

Но имело ли хоть какой-то смысл тратить время на подобные манипуляции? Ясно было: им с Валерьяном даже недели не хватит, чтобы выкопать из земли камень размером с ягоду рябины. Возможно, им никакого времени на это не хватит. И купеческий сын решился.

– Вот что, – сказал он, – нам двоим с этим делом не справиться, хоть мы сами тут костьми ляжем. Ты должен позвать кое-кого на помощь. Да, да, не мотай головой: меня эта идея тоже не особенно вдохновляет. Только выхода я не вижу. Твой настоящий отец, Кузьма Петрович, – я думаю, он твой призыв игнорировать не станет.

– Так что же ты сам его не позовёшь?! Он ведь не только мой отец – он и твой дед, между прочим!

– Я бы позвал, – сказал Иван, поднимаясь с земли и безуспешно пытаясь отряхнуть безобразно перепачканные брюки, – только он не станет оказывать мне никаких услуг. Я, видишь ли, кое-что ему пообещал. И пока что своего обещания не исполнил.

Татьяна Алтынова ехала в Живогорск в карете-дормезе, имевшей внутри два спальных места. Но за всю дорогу ей так и не удалось сомкнуть глаз в отличие от её пожилой спутницы. Та, как уснула ещё на выезде из Москвы, улёгшись лицом к стене кареты на своей лежанке, так и не просыпалась ни разу. По крайней мере, видимость создавалась такая. Ощущать себя в чём-либо полностью уверенной, когда дело касалось этой женщины, было не просто невозможно – было к тому же глупо и опасно. Уж Татьяна-то Дмитриевна хорошо это понимала!

Она даже самой себе не хотела в этом признаваться, но в основном именно из-за этой пожилой особы и сама Татьяна Дмитриевна не оформила развод с Митрофаном Алтыновым, когда покидала Живогорск, и Пётр Эзопов не развёлся со своей женой Софьей. Ибо женщина эта – которая в ту пору была на пятнадцать лет моложе – без обиняков поведала им обоим, в чём состояла первопричина неодолимой тяги, которую Татьяна Алтынова и Пётр Эзопов друг к другу испытывали. Той страсти, которой они вдруг ни с того ни с сего воспылали друг к другу. Правда, нынешняя спутница Татьяны Дмитриевны нарекла эту страсть иначе: бесовское наваждение. И двое любовников, выслушав всё то, что она им поведала, вынуждены были с подобной дефиницией согласиться. А Пётр Филиппович прибавил тогда к этому определению ещё один термин, латинский: maleficia[6]. Но, по мнению Татьяны Дмитриевны, что наваждение, что чернокнижное колдовство – разница была невелика. Результат-то вышел один!

И как могли они двое – Татьяна Дмитриевна и Пётр Филиппович – начать бракоразводные процессы, узнав правду об истинной природе собственных чувств? Мало того что по законам Российской империи для получения развода требовалось доказать в суде супружескую неверность их обоих и привести свидетельские показания! Что неизбежно покрыло бы позором не только их самих, но и их обманутых супругов. Так ведь и резонов затевать процессы о расторжении двух браков у них не было: их обоюдные чувства могли растаять с такой же лёгкостью, с какой и возникли.

Собственно, пожилая спутница Татьяны Дмитриевны, пребывавшая сейчас в объятиях Морфея, в своё время пыталась сделать так, чтобы эти выморочные чувства растаяли. Но не тут-то было. Все её старания имели своим итогом только одно: преступление, последствия которого по сей день довлели над всем алтыновским семейством. А к этому семейству Татьяна Дмитриевна, вопреки логике и здравому смыслу, по-прежнему себя причисляла. И, когда б ни расторопность Митрофана Кузьмича Алтынова, которому Татьяна без утайки рассказала обо всём произошедшем, за свои деяния преступникам пришлось бы отправиться далеко за Урал – в сибирскую каторгу.

– Я устрою всё так, – сказал пятнадцать лет назад Митрофан Алтынов своей жене, – что никакого дела об убийстве не будет вовсе. Но ты должна будешь из Живогорска уехать – вместе с Петром Филипповичем. Где вы поселитесь, ваше дело. И деньгами я вас обоих снабжу. Но открыто жить вместе вы не сможете – ты и сама это понимаешь. А мы с Софьей станем говорить, что и моя жена отправилась в лучший мир, и её муженёк Пётр – тоже.

Татьяна Дмитриевна даже не спросила тогда, поверит ли хоть кто-то в подобное совпадение: в то, что и брат, и сестра овдовели в одно и то же время. Спросила она о другом:

– А как же Иванушка? Неужто ты не позволишь мне видеться с ним?

Вот тут-то Митрофан и рассказал ей – впервые! – какие обстоятельства сопровождали появление на свет её единственного рёбенка. А также высказал подозрение (не такое уж нелепое, как могло представляться на первый взгляд), что жизнь Иванушки была спасена тогда не вполне обычным способом. И с учётом того, что Татьяна Дмитриевна, его мать, оказалась сейчас под воздействием тёмных и нечестивых чар, лучше ей было держаться от сына подальше.