— Балаболки! — закончил за неё Серго.

Компания рассмеялась. Я окончательно понял, что эти молодые люди знакомы давно, как бы не с детства. А дружба, начатая на горшках, она или перерастает в абсолютную преданность, или в абсолютную же ненависть. Доводилось знаете ли, наблюдать… Но тут ненавистью и не пахло. Наоборот, даже дружеские подколки принимались как должное и развивались дальше уже самими вышучиваемыми.

— Ну, слушайте, — Иван сделал серьёзное лицо и драматическим голосом начал: — Было это в песках Сирии, где я служил простым пилотом СБШ «Святогор», как Илья и говорил. И в этом трагическом боевом выходе вся, какая есть, фортуна отвернулась от Русского Экспедиционного Корпуса. Полегли в том неравном бою с франками почти все наши сотоварищи, и сам я был трижды ранен и истекал кровью. Лежу на последнем издыхании, кровью песок сирийский обагряю, смотрю: мимо пробегает «Саранча». Собрался я с последними силами, привстал над песком и крикнул Коршуну: «Спасай брат!» И что вы думаете? Как пронёсся он, чисто смерч! Добил последние «Шевалье» франков, штуки четыре их там оставалось. И это не считая лёгкой поддержки! Вернулся и на своём горбу затащил меня на шагоход. Перевязал, и до базы доставил. И не одного, а ещё четырёх раненых выживших! Вот как дело было!

Смотрю у девушек глаза заблестели. Вот сука, ты Сокол, а!

— Что, так и было? — тихонько спросил меня Витгенштейн. — Прям вот так?

— Да брехня же! — не выдержал я. — Абсолютная!

Все грохнули хохотом.

— Иван как начнёт рассказывать про военные подвиги, спасу нет, так трогательно, — Глаза Марии лучились слёзками смеха.

— Да ладно тебе, а мне нравится. Я как представлю это себе, так волнительно! Прям ком в горле… — Софья помолчала. — Жаль только, что враньё.

— Илья, а давайте ваш рассказ послушаем, а?

Я помолчал.

— Вы уж простите, я не лучший рассказчик. Но если хотите…

Все с энтузиазмом закивали.

Слава богу, нас прервали, и официанты расставили еду. Компания немного отвлеклась на первую пробу. И, кстати, рыба, осетрина со странной прибавкой к названию «рошилье», была чудо как хороша. И запечённая печень налима, которую подавали в морских раковинах — тоже, хоть, на мой вкус, можно было не выделываться и обойтись обычной посудой.

— А вы не молчите, не молчите Илья, мы же все в ажитации! — а это уже Дашка, змея бриллиантовая. — Я вам потом, девочки, про дуэль расскажу, обалдеете!

— Да ну⁈

— Расскажи уж, Илья, — попросил Серго, — а то эти три ласточки нас сейчас защебечут.

— Да что рассказывать-то? В простом выходе мне пробили кабину, а оказалось… И даже не сигналь мне! — сердито отвернулся я от Ивана, вытаращившего глаза. — Сто раз говорил, и ещё раз повторю: это вышло случайно. Случайно! Мы на засаду нарвались, и я просто мимо нёсся. Специально чтоб малым шагоходом средний прикрывать — что уж я, совсем дурак, что ли? Брони-то у моего МЛШ нет, считай! Шальное попадание словил. Прошило насквозь и «Саранчу», и меня заодно, да на излёте ещё и в «Святогор» Иванов долбануло. Потом две недели в госпитале провалялся. Ежели б не тамошний маг-лекарь…

Все сидели серьёзные, даже й парней настроение упало.

— Извините ещё раз, рассказчик из меня как из, хм…

— Говна — пуля? — по-детски наивно закончила Дашка.

Опять хохот.

— Ты не обижайся брат! — Это Серго. — Давайте поднимем эти бокалы за боевое братство, за товарищей наших и живых, и тех, кто не дожил до сего дня, за славу России, и за государя императора, — неожиданно закончил он.

— Да! — все встали.

Ну и выпили, конечно.

— Илья, а давай нашу, сирийскую? — предложил Иван и сам же затянул:

— По сирийским по пескам…

Я поддержал конечно:

— Погулять бы казакам,

Попросил нас государь.

Ну-ка, братцы, не робей!

Грянем песню веселей!

Подмогнём, как встарь!

— А эту знаешь? — после первой песни встрял Пётр:

— Как на Обский берег,

На зелёный берег,

Выгнали казаки,

Шагоход свой боевой!..

— Да ну тебя, — возмутился Серго, — явная же переделка, я слова-то настоящие знаю!

— Фу на тебя, скушный!

Короче, хорошо посидели. И девчонок развлекли, и сами посмеялись. Ну и поели опять же, а то после печенек императорских все на нерве были. А под конец я даже парочку танцев станцевал — с Дашкой и с Софией. Смотрю, Иван-то больше с Машенькой. Ну, дело молодое.

Разъезжались уже под утро. Вот тебе и «недолго посидим»! Чувствую, спать буду весь день, в воскресенье утречком — это что, выходит, завтра уже? — ещё Хагена встречать, надо быть бодрячком.

Шли до стоянки автомобилей неровно. Еле-еле залезли в «Победу», эти оболтусы ещё и спорили, кто рядом с водителем сидеть должен. Причём Дашка спорила с не меньшим азартом. Мол, хочу — и всё! По итогу впереди ехал Серго, а надувшаяся Морозова сидела со мной рядом. Слава Богу, как оказалось, обида эта была притворная. И вскоре мы уже ржали на весь салон.

Первыми завезли сестёр, причём при расставании они хором принялись убеждать меня в том, что совершенно не собираются прекращать наше общение. Пришлось расшаркаться и заверить их, что я так же искренне рад новой дружбе. И вот кто мне теперь объяснит, как я их с Симой знакомить буду? Сокол эту кашу заварил, пусть теперь и расхлёбывает. Спрячусь за княжеской спиной, авось не треснет.

Доехали без приключений, и в комнату я уже заходил как в тумане. Стянул сапоги, все гигиенические процедуры провёл на автомате и рухнул в кровать. Даже кобуру не снял.

СУББОТНЕЕ

Хвала небесам, по субботам утренняя сирена не орала! Продрых я ажно до одиннадцати. Мог бы и подольше, но в сознание настойчиво вбуровливались чьи-то голоса. Главное, громко так, словно в ванной у меня разговаривают! Я прям проснулся, голову от подушки поднял — фу ты, пень горелый, послышалось, не у меня! И тут я понял. Это ж мне вчера после ресторану жарко всё казалось, я окно и приоткрыл, да не форточку, как обычно, а прямо раму. Садик там, сирень цвет набрала.

Вот, видать, в кустах этой сирени и разговаривали двое. Точнее, один (вроде, постарше и погрубее) выговаривал, а второй время от времени пытался что-то вялое мямлить, но оправдываться у него выходило плохо. Никак, кто-то из папаш сынка нерадивого распекает.

Я хотел прикрыть окно, но подумал вдруг, что этим привлеку внимание и составлю общий конфуз. Не стал. И невольно разобрал слова:

— Ты сам соображаешь, о чём ты просишь⁈ Да как не совестно тебе перед сестрой, ведь помолвку её пришлось отложить — половина денег от имений на твой экстернат пошла!

— Но папа, как вы не поймёте, явиться в класс после позора на дуэли…

— А раньше надо было думать! — взвился взрослый голос. — Думать надо, сударь, головой, а не тем местом, на котором сидят!!!

— Откуда я мог знать, что это князя Ивана друг…

Оп-па, не про меня ли тут речи?

— ВЕЛИКОГО князя Ивана Кирилловича! — голос отца приобрёл угрожающие модуляции. — Гляди-ка, нахватался либерализма! Ты соображаешь, если кто услышит да донесёт, как ты его тут навеличиваешь⁈ — пауза и сердитое шуршание. — Ты, дурья твоя башка, забыл, должно быть, что своим положением в свете обязан боевым заслугам деда, его геройству, а? А не своим прекрасным…

— Папа!

— Что «папа»⁈ Заигрался в аристократию⁈ Забыл, что дед-то так же, как тот казак, из унтеров поднялся⁈ Из солдатских детей, а⁈ Благодаря уму, усердию и отваге! А внук… Да если он узнает, что ты тут родовитостью кичился, не видать тебе ни наследства, ни приличных назначений, как своих ушей!

— Извини…

— «Извини»! — взрослый голос становился то громче, то тише, словно человек расхаживал туда-сюда за кустами. — Не у меня извинений должен бы просить, а у соперника своего. Это ж надо до такой подлости опуститься! — многоэтажное казарменное ругательство сквозь зубы, снова длинная пауза и яростное: — За пропущенную неделю сам с преподавателями договоришься и рассчитаешься, чтоб никаких хвостов! И ещё один такой фокус — будешь, засранец, в заштатном гарнизоне на писарской должности всю жизнь корпеть!