От неимоверного облегчения у Смышляева подкосились ноги, и он почти что рухнул на стул. А Берия тем временем продолжил говорить, так и держа страничку из блокнота на вытянутой руке:

– Мы отправили группу наркомвнудельцев на квартиру Михаила Кедрова, но и его тоже на месте не обнаружили. Мы отправили наряд к Самсону Давыденко – с тем же результатом. И даже вашей новой сотрудницы Рязанцевой дома не оказалось – равно как и почти всех её личных вещей. Так что вопрос возникает один: каким таким способом вы, гражданин Резонов, сумели их всех предупредить?

4 декабря 1939 года. Понедельник

Москва. Подмосковье

1

Ларе повезло в одном: готовясь переезжать к Николаю, она заранее уложила почти все свои личные вещи в два больших чемодана. Так что, когда в ночь на понедельник к ней на квартиру нагрянул Миша Кедров и сказал, что нужно рвать когти (он сказал именно так – шокировав девушку и напугав до чертиков), ей оставалось только одеться и уйти из дому с этими чемоданами. Один из них сразу взял Михаил, а второй у Лары забрал возле дверей подъезда Самсон Давыденко, дожидавшийся на улице.

– Пока всё спокойно, – быстро проговорил он. – Уходим!

И они втроём чуть ли не бегом припустили по пустынной в ночной час Моховой улице в сторону Герцена. Там, по словам Кедрова, в одном из старинных особняков находилась неприметная дворницкая квартирка, которую Николай Скрябин ещё несколько лет назад приспособил под своё секретное убежище.

– Да что случилось-то? – чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, спросила Лара.

И Михаил ей всё объяснил.

А теперь на этой крохотной конспиративной квартире они собрались вчетвером – впятером, если считать Вальмона, которого хозяин притащил сюда в корзинке. Помимо того, Ларин жених принёс с собой тяжеленный рюкзак, набитый книгами, артефактами и одеждой, а заодно и большую хозяйственную сумку с провизией. Впрочем, здесь же, на этой квартире, имелся ещё и немалый запас консервов, чая, сахара, макарон и ещё всякой всячины. По всему выходило, что Николай никогда не сбрасывал со счетов вероятность того, что ему придётся перейти на нелегальное положение.

Секретное убежище Скрябина представляло собой бывшее жилище московского дворника – с выходом не на площадку первого этажа подъезда, а в подворотню дома. И туда же смотрело единственное имевшееся в квартире оконце. Находившееся в крохотной кухоньке, оно было сплошь заклеено старыми газетами. Помимо кухни, в квартире имелась ещё уборная (и на том спасибо, особенно с учётом того, что Вальмон был приучен делать свои дела в унитаз), а также единственная комната: метров пятнадцати площадью, без окон, с единственной кроватью, тахтой, обеденным столом и маленьким гардеробом. Из-за него Николай вытащил сложенную раскладушку, на которой предстояло спать тому, кому не достанется тахта или кровать. Неопределенно долго. Без каких-либо гарантий, что ситуация эта хоть когда-то разрешится.

И сейчас Лара сидела на тахте, крутя на левом запястье наручные часы, и то и дело сглатывала слюну: её мучила жажда, невзирая на то, что, придя сюда, она выпила целую бутылку «Боржоми» из запасов Николая Скрябина. А сам Николай тем временем проводил совещание со своей следственной группой. Под потолком горела лампочка без абажура: из-за отсутствия в комнате окна им пришлось и утром оставить включенным свет. Но зато уж и снаружи их никто увидеть не мог. Так что Скрябин по своей привычке уселся на край стола, за которым расположились Михаил и Самсон, и говорил теперь:

– Я не знаю точно, что произошло в Зубалове. Могу только предположить, что наш объект пробрался туда не только ради того, чтобы устроить там бойню. Что-то ему там до зарезу понадобилось.

– Или кто-то понадобился... – пробурчал Самсон. – И сомневаюсь, что это был якобы расстрелянный Ежов.

Николай поведал им уже о диковинном сне, который привиделся ему в то самое время, когда взяли под арест Валентина Сергеевича. И Лара мгновенно решила: то был отнюдь не сон, а случай классического дальновидения – способности визуально воспринимать события и объекты, находящиеся на расстоянии.

– Я тоже не думаю, что палач приезжал туда лишь ради того, чтобы освободить Ежова, – сказал Николай.

Голос его звучал ровно, и лишь одно выдавало его истинные чувства: левой рукой он без конца тер затылок, ероша свои густые чёрные волосы.

– А ты не разглядел, – спросила его Лара, – там, где он убил Бокия, был тот знак? Ну – полуторный крест?

– Я ничего подобного там не видел.

– Тогда, возможно, убийство Бокия он совершил без предварительного умысла. И не собирался в этот раз имитировать ничью казнь, – сказала Лара. – Иначе придерживался бы прежнего ритуала.

Николай молчал не менее минуты, прежде чем ответил ей:

– Думаю, к тем – ритуальным – убийствам он уже не вернётся. Либо он уже выполнил намеченную программу, либо – попал под доминирующее воздействие личности Василия Комарова. И теперь сможет совершать лишь то, что совершил бы и сам шаболовский душегуб.

– Хвост виляет собакой!.. – невесело усмехнулся Миша Кедров. – Жаль, что для этой собаки у нас нет отравленного куска мяса.

И тут Николай вдруг хлопнул себе по лбу:

– Мишка, я ведь совершенно забыл спросить: какую свою версию ты хотел проверить? Когда поехал на Лубянку и увидел, как Валентина Сергеевича выводят. Ты ведь говорил что-то про отчёты по токсикологии?

Кедров оживился, вскочил из-за стола и устремился в маленькую прихожую. А обратно пришел, держа в руках тонкую картонную папку-скоросшиватель; Лара уже знала, что в такие помещают в «Ярополке» отчёты экспертов-криминалистов.

– Вот! – Михаил положил папку на стол, раскрыл коричневую картонную обложку. – Это токсикологический отчёт по Озерову. И в нем сказано всё то же самое – слово в слово – что было написано в отчете по Топинскому.

Тут уж и Лара встала с тахты – поспешила к столу; забыла даже про мучительную жажду. И они все четверо склонились над папкой, лишь чудом не столкнувшись лбами.

– В крови жертвы, – начал вслух читать Николай, – обнаружены следы психоактивного вещества на основе бутирофенона. Однако выявить полную формулу данного препарата не представляется возможным, так как он содержит элементы и соединения, идентифицировать которые не удалось.

– Ну, – Михаил с довольным видом поглядел на Скрябина, – понимаешь теперь, в чем состояла моя версия?

И Николай в раздумчивости произнес одно-единственное слово, точнее – фамилию:

– Еремеев...

2

Скрябин отлично понимал: то, что они все четверо решили пуститься в бега, Берия воспримет как самый явный признак их вины. И хуже того: будущий юбиляр, товарищ Сталин, расценит случившееся в точности так же. Однако даже и не это более всего тревожило и мучило старшего лейтенанта госбезопасности. Судьба Смышляева – вот что не давало ему покоя. И ведь кто-то явно пытался предостеречь его, когда давеча он собрался звонить, чтобы рассказать шефу «Ярополка» про Зубалово! А потом этот же кто-то намекнул, что скоро ему, Николаю Скрябину, придётся вспомнить про свою конспиративную квартиру на бывшей Большой Никитской, а ныне – улице Герцена. Не дальний ли его родственник, перешедший в мир иной композитор Александр Скрябин, снова дал о себе знать?

Впрочем, сейчас размышлять об этом было не время. Валентину Сергеевичу они четверо могли помочь, только раскрыв дело палача-имитатора. Если, конечно, следовало по-прежнему называть дело креста и ключа именно так. По мнению Николая, теперь ситуацией рулил кое-кто другой: тот, кого самого казнили ещё в 1923 году. А имитатор либо сделался двоедушником, либо и вовсе подпал под абсолютное влияние Василия Комарова, гораздо более известного как шаболовский душегуб. Хотя искать-то им всё равно предстояло носителя: одного из своих подозреваемых – бывших сотрудников «Ярополка».