Валентин Сергеевич, изображая, что колени его не гнутся, сделал к столу два неловких шага. И по пути не забыл налететь на стул – едва не повалил его. Мебель-то в этой камере к полу не привинтили! Однако весь наигрыш мгновенно сошел с бывшего актёра и режиссёра, когда он увидел, что за снимок ему решил продемонстрировать Берия.

3

На фотографии был запечатлен глубокий, с обрывистыми краями, ров, что окружал видневшееся на заднем плане псевдоготическое имение. Валентин Сергеевич узнал это место, хоть посещал всего раз – когда с труппой своего театра давал выездной спектакль для членов правительства. Снимок сделали в бывшей вотчине нефтепромышленника Зубалова, ставшей впоследствии Дальней дачей товарища Сталина. Дачей, которую тот перестал посещать после смерти своей жены Надежды. Видно, чересчур многое там напоминало ему о ней. И подле замкового рва, на мокром снегу и сам вымокший до нитки, лежал мужчина: с безжизненно запрокинутой головой и с кровавой раной на шее. То был предшественник Валентина Сергеевича на посту руководителя «Ярополка»: Глеб Иванович Бокий, собственной персоной.

А понизу снимка на фотобумаге виднелась рукописная надпись – дата: 4/XII.1939 г.

– Выходит, Бокий был жив вплоть до сегодняшнего дня... – прошептал Смышляев; и этот шепот уже не был отрепетированным атрибутом страха.

А Берия не собирался ограничиваться одной фотографией: принялся выкладывать на стол новые снимки. Вглядываясь в них, Валентин Сергеевич изо всех сил ухватился за спинку стоявшего рядом стула – даже костяшки пальцев побелели. Жертвы: чудовищные, с обезображенными лицами и размозженными головами – представали перед ним, будто в инфернальной портретной галерее. И даже искаженные смертью черты не мешали ему их узнавать. Да кто угодно их узнал бы – любой гражданин Союза ССР!

Взять хотя бы ту фотографию, на которой запечатлели лежавшего на кровати мужчину: лет пятидесяти на вид, с черной кровавой раной на проломленном виске. То был Николай Иванович Бухарин: человек, который показывал всем свою паркеровскую ручку и говорил, что именно ею он написал Конституцию СССР. Ту самую, дату принятия которой советскому народу предстояло отмечать завтра, пятого декабря.

И поражало даже не то, что убийца явно застиг Николая Бухарина во сне. Поражало другое: застиг он его в постели минувшей ночью. Тогда как официально творец советской Конституции и любимец самого Ленина был расстрелян ещё в марте 1938 года.

На другом снимке Смышляев увидел Льва Каменева, бывшего зампреда Совнаркома и члена Политбюро. Его и вовсе должны были расстрелять ещё в августе 1936-го, вместе с его сподвижником Григорием Зиновьевым. Который когда-то, вскоре после смерти Ленина, чуть было не стал генсеком партии вместо товарища Сталина. Фигуранты открытого процесса по делу Троцкистско-Зиновьевского центра, они, оказывается, стали не прахом в общей могиле на Донском кладбище, а дачными гостями своего заклятого врага!

Каменев лежал на подушке лицом вниз, свесив одну руку с кровати; убийца размозжил ему затылок. А Зиновьев, похоже, пробудился в самый последний момент: пытался закрываться ладонью. И в итоге получил в лицо удар такой силы, что фаланги его пальцев оказались внутри правой глазницы, обращённой в дыру с оскольчатыми краями.

У Берии имелись с собой и другие снимки. Но он, похоже, решил ограничиться уже показанными: закрыл папку, придавил её к столу обеими руками.

– Догадываетесь, кто с ними так обошелся? – спросил он.

Но, возможно, Валентину Сергеевичу только показалось, что это был вопрос. Бывший актёр и режиссёр до крови прикусил изнутри щеку, чтобы привести себя в чувство, и, лишь ощутив во рту отрезвляющий солоноватый вкус, выговорил:

– Какой ужас!.. – Ему даже не пришлось искусственно добавлять дрожи в свой голос: он, Валентин Смышляев, и вправду был потрясен. – Но, если это совершил подозреваемый по одному из дел «Ярополка», я ни в коем случае не должен оставаться здесь. Никак я не смогу помочь следствию, если буду сидеть сложа руки!..

Берия поглядел на него сквозь пенсне – взглядом долгим, нехорошим. Потом сказал:

– К произошедшему точно имеет отношение проект «Ярополк». Да ведь вы и сами это знаете. Правда, товарищ Резонов?

На слове «товарищ» он не только сделал ударение – он ещё и выдержал небольшую паузу, прежде чем произнести его. И Валентин Сергеевич, человек театра, отлично смысл этой паузы уловил.

– Вы правы. – Смышляев прерывисто вздохнул, а потом провёл по лбу дрожащей рукой, изображая, что стирает пот; игра увлекла его так сильно, как он и сам от себя не ожидал – игра гибельная, но оттого словно бы ещё более упоительная. – Преступник, которого мы ищем, состоял когда-то в числе сотрудников «Ярополка». И произошедшее – скорее всего, его рук дело.

– Ну, наконец-то! – Берия ухмыльнулся. – Вы вспомнили про четверку ваших протеже! Но Топинский уже мертв. Залотарев пропал. Так кто же остаётся? Еремеев? Веревкин?

На сей раз Валентин Сергеевич удивился настолько, что ничего играть ему уже и не понадобилось.

– Моих – протеже? – переспросил он и сделал шаг к наркому, думая, что ослышался.

– Так вы и вправду не помните... – протянул Берия, то ли изумленный, то ли довольный этим открытием. – Товарищ Сталин меня предупредил, что вы порой забываете о ваших... как бы это сказать: озарениях. Может, если бы вы помнили о них, то и со Скрябиным поделились бы кое-какими сведениями... А непохоже, что вы это сделали.

И Смышляев понял: вот он – тот момент, ради которого он всю свою игру и затеял. Не имело теперь значения, о чем он позабыл и чего не сказал Николаю Скрябину. Важно было только, что он скажет сейчас. И поверит ли его словам нарком внутренних дел Лаврентий Берия.

– Я должен вам признаться. – Валентин Сергеевич откашлялся, как бы прочищая горло. – Я изначально допустил ошибку, когда давал задание следственной группе Скрябина. Я считал: преступник, которого мы ищем – душевнобольной человек, действия которого невозможно предсказать. А Скрябин безуспешно пытался меня уверить, что в его безумии есть своя система – если вы понимаете, о чем я.

Берия, похоже, понял: с «Гамлетом» он был знаком. И, услышав шекспировскую строку, поджал губы и сощурился так, что его глаза за стеклами пенсне стали походить на обметанные чёрными нитками петли для пуговиц.

– То есть, Скрябин не сумел в этом деле разобраться, потому что вы его сбили с толку своими предположениями?

Валентин Сергеевич опустил взгляд, потом низко наклонил голову, и лишь после этого произнес:

– Я готов разоружиться и признать свою вину. Но ради нашего общего дела прошу вас разрешить группе Скрябина продолжить это расследование самостоятельно, без моего участия. А я, в свою очередь, готов немедленно дать полные письменные показания о том, каким образом я навредил этому расследованию. Можно сказать, саботировал его.

Берия хмыкнул, что-то беззвучно прошептал, а потом снова раскрыл картонную папку. И на сей раз вытащил из-под фотографий небольшой листок бумаги – вырванную из какого-то блокнота страницу.

– Боюсь, – нарком осклабился, – вы со своей просьбой несколько запоздали. Два часа назад наши сотрудники побывали на квартире Скрябина. В замке входной двери находился ключ, но самого старшего лейтенанта госбезопасности дома не оказалось. А вместе с ним, представьте себе, пропала половина книг из его личного собрания. И явно пропали какие-то важные для него предметы – на полках остались следы в тех местах, где они стояли. Даже кот Скрябина, о котором в вашем «Ярополке» все знают – и тот пропал. Зато наши сотрудники нашли на кухонном столе вот это. – И он повернул страницу из блокнота так, чтобы Валентин Сергеевич мог её разглядеть, не беря в руки.

На листке бумаги красивым твердым почерком Николая Скрябина было выведено всего одно предложение:

Мы сможем распутать это дело, только оставаясь на свободе.