Там, судя по заголовку, был представлен герб рода Еремеевых: помещенные в поле щита корабль, якорь, скрещенные меч и бердыш, а также свернутый канат.
Сталин хмыкнул, но посмотрел на картинку с любопытством.
– На гербе Еремеевых изображена веревка – ты этим решил меня удивить? – Он снова тигриными своими глазами поглядел на наркома.
Но Берия, ни слова не говоря, раскрыл следующую заложенную страницу, надпись на которой сообщала, что здесь представлен герб рода Золотаревых. Изображение на щите являло собой белый четырёхконечный крест, под которым находились ключ и меч.
Сталин уселся-таки за стол, взял книгу в руки и не меньше минуты изучал изображение. А потом сам, не дожидаясь, когда это сделает Берия, раскрыл тёмно-вишневый том на последнем развороте с закладкой. После чего издал чуть слышный разочарованный вздох. Нарком понял: Хозяин ожидал увидеть там фамильный герб Топинских. Однако на той странице находился герб однофамильцев недавней жертвы, обнаруженной в Комаровском овраге: дворян Озеровых. И был это странный, диковинной формы крест – именно такой, какой оставлял на местах преступлений тот, чье дело вел сейчас проект «Ярополк». Точнее – вёл Николай Скрябин со своей следственной группой. Прежде чем ехать в Кунцево, нарком запросил материалы по этому делу. И потом по дороге, сидя в машине, изучил их все.
Хозяин захлопнул книгу и, чуть вскинув брови, посмотрел на Берию.
– Да, знаю, – поспешно произнес тот, – Озеров в нашу четверку не входил. Но как-то он с нею связан, тут сомнений быть не может. И все эти люди связаны между собой через свои... м-м-м... семейные узы.
– Возможно, Лаврентий, у тебя зрение острее, чем у меня. Я вот, в отличие от тебя, никакой связи между твоими закладками не углядел. Должно быть, из-за того, что пенсне не ношу.
Берия чуть перевёл дух: раз уж Хозяин решил пошутить, то, стало быть, его ярость начала сходить на нет.
– Эта связь в глаза не бросается, товарищ Сталин, однако она есть. И смысл её, думается, в двух символах: креста и ключа. Да, да, – Лаврентий Павлович поспешно закивал, видя, что Хозяин хочет ему возразить, – в гербе Еремеевых эти символы явственно не просматриваются. Но скрещенные меч и бердыш тоже можно трактовать как крест. А якорь – как аналог ключа, только морского.
– Ты уже допросил Резонова – главу «Ярополка»?
Хозяин сменил тему так внезапно, что Берия удивленно сморгнул и ответил не сразу – секунды через три-четыре:
– Ещё нет, товарищ Сталин.
Он чуть было не прибавил: «Вы меня вызвали раньше, чем я успел это сделать», да вовремя прикусил язык. На неумышленную дерзость Хозяин мог бы разозлиться не меньше – а, может, и больше! – чем на преднамеренную.
– Так езжай в Москву и займись этим! Раз уж он когда-то назвал три фамилии отсюда, – Сталин постучал согнутыми пальцами левой руки по обложке гербовника, – то сможет твоё предположение подтвердить или опровергнуть.
– А как быть со следственной группой Скрябина, для которой Резонов запрашивал доступ в «Зубалово-4»?
Берии почудилось, что Хозяин испытал мгновенное колебание, прежде чем ответил:
– Их тоже взять под арест. Всех. А Скрябина доставить сюда.
2
Валентин Сергеевич Смышляев, известный теперь как руководитель проекта «Ярополк» Резонов, ощущал, к собственному удивлению, отнюдь не страх. Сидя в одиночной камере во внутренней тюрьме НКВД (такой же, в какую поместили Родионова, насколько Валентину Сергеевичу было известно), шеф «Ярополка» ощущал, как сердце его бешено колотится, а по телу то и дело пробегает волнами жар. Он опустился было на кровать, но не смог и минуты усидеть на месте. И теперь мерил шагами своё узилище, ломая руки и хрустя костяшками пальцев. Причём ему, человеку, напрочь лишенному жестокости, представлялось, что хруст издают не его суставы, а шейные позвонки Лаврентия Берии, которые он, Смышляев, переламывает собственными руками.
Часов на узнике не было: их отобрали вместе с другими его личными вещами. Но с момента его ареста явно прошло несколько часов – в камеру сквозь зарешеченное окошко уже просачивалось пасмурное утро. И, только встретив рассвет, Валентин Сергеевич уразумел, что он ощущает: всепоглощающий, жгучий, доводящий до скрежета зубовного, гнев. Он, шеф «Ярополка», торчал сейчас здесь, под замком. Да что там: теперь весь проект почти наверняка попал под удар – оказался выведен из игры. А палач-имитатор – спасибо Лаврентию Павловичу! – разгуливал себе по Москве, выбирая следующую жертву. Возможно, он уже её выбрал. И прямо сейчас...
Смышляев пытался представить себе, какую именно казнь имитатор решит инсценировать на сей раз. Заколет кого-нибудь подобием алебарды на Дмитровском шоссе, воспроизводя расправу над Лжедмитрием? Или организует ещё один расстрел, скажем, на Ухтомской улице – копируя казнь героя революции 1905 года Алексея Ухтомского, о котором давеча вспоминал Скрябин? Валентин Сергеевич, пожалуй, и что-нибудь пострашнее вообразил бы себе, да в этот момент раздался скрежет поворачиваемого в замке ключа, а затем стальная дверь камеры распахнулась.
Узник мгновенно спрятал руки за спину, как только увидел, кто переступил порог. Вошедший – человек в пенсне – не должен был заметить его сжавшиеся в кулаки пальцы. Бывший актёр Смышляев понял, что ему нужно сыграть сейчас самую важную роль в своей жизни. И это не может быть роль разгневанного человека.
Валентин Сергеевич застыл на месте – будто обратился в соляной столп при виде вошедшего. И безмолвно взирал на него, часто моргая и хватая ртом воздух. Дышал он тяжело, и при этом так скукожился, что плечи его сделались вдвое уже, чем были в действительности. А потом, с усилием разжав стиснутые в кулаки пальцы, он сунул руки под мышки – как бы обнял сам себя.
Берия кинул на узника быстрый взгляд, и довольная улыбка зазмеилась у него на губах.
– Зря вы так пугаетесь, товарищ Резонов, – выговорил он со своим знаменитым менгрельским акцентом. – Иосиф Виссарионович распорядился на ваш счёт: пока не применять к вам особые меры воздействия. Он уверен: вы и без того разоружитесь перед нами. Окажете следствию полное содействие.
Смышляев незаметно перевёл дух. И даже не из-за того, что «особые меры» к нему решили не применять – пока, как не преминул отметить Берия. Шеф «Ярополка» опасался: не переигрывает ли он? Не пережимает ли, симулируя страх? Но Берия явно опытным театралом не был: всё принял за чистую монету.
– Я не понимаю... – Голос Валентина Сергеевича задрожал, и он на пару секунд прикрыл глаза – как бы собираясь с силами, лишь потом закончил фразу: – Я не понимаю, о каком именно следствии идёт речь.
И вновь Лаврентий Павлович никакого наигрыша не заметил. Да Смышляев на сей раз почти что и не играл. У него возникла догадка – ещё тогда, когда несколько часов назад к нему в кабинет ввалились без доклада трое наркомвнудельцев; и тот из них, кто состоял в звании старшего лейтенанта госбезопасности (прямо как Скрябин!), приказал: «Следуйте за нами». Ясно было, что катастрофа разразилась из-за того, что он, Смышляев, запросил незадолго до этого доступ в «Зубалово-4». Шеф «Ярополка» подозревал даже: фраза о Зубалове оказалась в тетради Родионова не случайно. Что, если проштрафившийся капитан госбезопасности сам внёс её туда – в смысле, без всякого спиритического автоматического письма. С какой целью? Да кто же его знает! Но следствие...
Впрочем, Берия явно не планировал оставлять его в неведении. Подойдя к письменному столу – невиданная вещь для тюремной камеры! – нарком положил на него картонную папку с тесемками, которую принёс с собой. И, вытащив из неё какой-то фотоснимок, издалека показал его Смышляеву – словно бы приглашая того подойти поближе: рассмотреть всё как следует.
