И сейчас рядом с девушкой, которую Иван Алтынов любил, брели трое каких-то мужиков, один – с охотничьим ружьём-двустволкой в руках. Присутствия людей с внешней стороны ограды все они пока что не замечали.

Всё это Иван отметил, продолжая идти вперёд. Он даже шага не сбавил.

Он слышал, как у него за спиной что-то говорит Агриппина. Однако ни одного её слова он разобрать не мог. Он ощущал, как Эрик заворочался у него на руках: котофей тоже обладал превосходным зрением и наверняка углядел подругу своего хозяина, к которой питал самую нежную привязанность. И даже господин Воздвиженский подал голос: выкрикнул какое-то предостережение, обращаясь то ли к Ивану, то ли к своим знакомцам, коих он заприметил на территории усадьбы.

Ничто из этого не имело значения: Иван Алтынов просто шагал вперёд.

И тут Зина, которая только что шла, глядя себе под ноги, внезапно подняла голову. Даже с такого расстояния Иванушка увидел, как с лица её сбежала краска и как Зинины губы разошлись в подобии буквы «О». Девушка отбросила зонтик, оттолкнула одного из мужиков, который оказался у неё на пути, и опрометью помчала к пролому в ограде. На бегу она кричала что-то, почти наверняка – слово «нет». И всё время протестующе взмахивала руками. Поэтому-то, вероятно, и не устояла на ногах – запуталась в собственных юбках, которые она не придерживала.

Иван увидел, как Зина растянулась на траве – проехавшись по ней ладонями и едва не пропахав землю носом. И купеческий сын при виде этого тоже перешёл с шага на бег – устремился к ней.

Агриппина Федотова видела всё, что происходило. А потому собиралась остановить Ивана Алтынова – не позволить ему завершить задуманный ею эксперимент. Ибо в благополучном его исходе она отнюдь не была уверена. И совсем не хотела, чтобы жених её Зинуши погиб, – сгорел заживо, – у той на глазах. Уж Агриппина-то Ивановна не испытывала сомнений насчёт того, какие чувства эти двое друг к другу питают!

Именно она несколько дней назад написала письмо в Медвежий Ручей своей старой знакомой Наталье Полугарской (старой во всех смыслах слова). Сообщила, что скоро туда прибудет Зина, и между делом упомянула, что у той имеется жених: сын купца-миллионщика, пропавшего без вести. Так что вскоре купеческий сын Иван Алтынов станет полноправным обладателем громадного фамильного состояния. Упомянула об этом Агриппина не без умысла: знала, что Наталья Степановна с возрастом не утратила присущей ей алчности. И, обращаясь к ней с просьбой дополнительно присмотреть за внучкой, Агриппина Ивановна прозрачно намекнула: Зинин жених потом в долгу не останется. На свою сватью, Варвару, Агриппина Федотова не особенно рассчитывала. Не было в той ни должного ума, ни надлежащей твёрдости.

И что, спрашивается, сотворила старая дура Наталья? В самый неподходящий момент, когда исчезла невесть куда её невестка Варвара, отправилась на богомолье. А Зину, оставшуюся на её попечении, бросила в усадьбе. Всё, что Наталья догадалась сделать, так это отправить Агриппине телеграмму в Живогорск. И поделиться своими подозрениями насчёт того господина и его планов относительно Зины. Только вот её телеграмма пришла лишь нынче утром – когда затеянное господином этим действо уже вовсю разворачивалось.

Впрочем, старая дура ещё получит своё. Уж она, Агриппина, об этом позаботится! Но вот проявить заботу о собственной внучке и её душевном покое она не смогла: Иван Алтынов, не слушая ничего, помчал вперёд – к светящемуся входу в усадьбу, к Зине, которая с размаху шмякнулась на землю.

Впрочем, Зинуша тотчас же вскочила на ноги, даже не поморщилась – хоть наверняка крепко ушиблась. И вновь устремилась к усадебной ограде, на сей раз – придерживая юбки одной рукой. Характера ей было не занимать – даром, что ли, она приходилась внучкой Агриппине Федотовой!

– Иван Митрофанович, вернись! – повторно крикнула Агриппина.

Пожалуй, она и сама, невзирая на годы, пустилась бы вдогонку за купеческим сыном, чтобы его задержать. Да вот беда: произнесённый им заговор никому не позволил бы чинить ему препятствия. Остановиться он мог только сам. Однако делать этого явно не собирался.

Зина мчалась к ограде с одной стороны, Иван – с другой, и всё, о чём Агриппина могла думать: лишь бы первым добежал купеческий сын, а не её внучка.

И это исполнилось.

Иван Алтынов оказался в проломе между чугунными прутьями ограды, когда Зине оставалось до него не менее десятка саженей. Крика своей внучки Агриппина не услышала, но будто кожей его ощутила – таким холодом её пробрало.

Однако кричала Зина зря. В тот момент, когда купеческий сын должен был пройти (или не пройти) сквозь раскалённую стену, окружившую Медвежий Ручей, его вдруг что-то швырнуло обратно. Вернее, это в первый момент Агриппине померещилось, будто его швырнуло. На деле же некая сила плавно перенесла молодого человека в то самое место, где он стоял, повторяя слова заговора. И уже там опустила его на землю: уложила навзничь.

Зина при виде этого споткнулась и чуть было не упала снова. Но потом замерла на месте и козырьком прижала ко лбу ладонь: шляпку она ухитрилась потерять, пока бежала. И, судя по тому, что бег свой она не возобновила, Зинуша поняла: с её женихом ничего ужасного не приключилось. Она снова пошла к ограде, но уже медленным шагом; на ходу её слегка пошатывало.

Но Агриппина даже не успела облегчённо перевести дух. Рыжий кот, отброшенный от ограды вместе с Иваном, вдруг вырвался из рук своего хозяина, который попытался котофея удержать, но лишь мазнул ладонями по кончику его хвоста. Эрик, похоже, даже не заметил этой препоны: прыжками помчал обратно – туда, где видел Зину. И, не замедляя бега, заскочил в пролом, что зиял в усадебной ограде, – прямо в желтовато-оранжевое свечение, которое оттуда исходило.

20 августа (1 сентября) 1872 года. Воскресенье

Зина видела, как её Ванечка вскочил на ноги. Как устремился, что-то крича, следом за Эриком. Но было поздно: рыжий кот уже находился в прыжке. Она хотела зажмуриться, закрыть руками лицо, однако от ужаса её будто парализовало. Перед её взором всплыла картина: Тельма, красивая белая кобылка господина Левшина, распадается надвое. И передняя её половина в мгновение ока обращается в прах и пепел.

– Рыжий, не надо! – У Зины снова зазвенело в ушах, и она едва расслышала собственный голос.

А уж кот не услышал бы её и подавно. Совершив свой пружинистый прыжок, он каким-то образом завис в неестественном сиянии, что возникло на месте выломанных из ограды прутьев. Секунды три он буквально парил в воздухе, раскинув лапы в разные стороны. И Зина решила: Эрик загорелся, и огненная стена не позволит ему упасть, пока он весь не обратится в ничто. Застонав, девушка поднесла руку к горлу, в которое внезапно перестал проникать воздух: она забыла, что нужно дышать.

И тут ярко-оранжевый (огненный – как ей привиделось) шар приземлился по другую сторону от ограды. Казалось, та же сила, какая только что отбросила назад Ивана Алтынова, переправила кота внутрь усадьбы. «Хоть бы Ванечка всего этого не разглядел…» – только и смогла подумать Зина. Она видела, что её друг детства застыл по другую сторону огненной завесы. И стоит, крепко прижав правую руку к груди. Будто сдавливает что-то, находящееся у него под сорочкой.

Зина не могла смотреть на него сейчас – опасалась разрыдаться у него на глазах. Потому и перевела взгляд на (Эрика) яркий шар, приземлившийся возле пролома в ограде.

Однако мохнатый шар не распался ни на искры, ни на мелкие угли, как было с Тельмой. Вместо этого огненно-рыжий зверь резко встряхнулся, так что вся его шерсть на миг встала дыбом, а затем, крутанув пушистым хвостом, снова помчал вперёд. Как ни в чём не бывало. Прямиком к Зине.

Дочка священника поняла, что всё-таки расплакалась, только когда услышала собственные всхлипы. Рыжий подлетел к ней, чуть притормозив в последний момент – явно ожидая, что Зина сделает то, что нужно. И она, нагнувшись, успела подхватить его на руки. Иначе он, пожалуй, вцепился бы когтями в её юбку и полез по ней вверх. У Зины за спиной потрясённо ахали Антип, Никодим и Ермолай Сидорович. А кто-то из них от избытка чувств даже произнёс несколько неприличных слов. Но девушку это ничуть не смутило и не расстроило.