– Потому Федор Веревкин раньше всех и пустился в бега... – прошептал Николай.

Кто такой был он – даже спрашивать не требовалось: товарищ Сталин, Хозяин. Для него и вправду месмеризм был всего лишь разновидностью цыганского гипноза.

– Они все, о которых вы говорите – сколько их было? – спросил Николай.

И совсем не удивился, когда Родионов ответил ему:

– Четыре человека. Помимо Топинского и Веревкина, под рукой у Хозяина имелось ещё два специалиста: алхимик Еремеев и особенный ясновидец по фамилии Золотарев. Но, конечно, подлинный уникум в этой компании был один: Антон Топинский. Хотите знать, в чем его дарование состояло?

Николай подавил вздох: вспомнил, как он сломал ногу этому уникуму, пусть и нечаянно.

– Скорее всего, – проговорил он, – Топинский обладал даром, скажем так, умышленной одержимости. Мог по доброй воле впускать в себя всякое инфернальное отродье. На время давать место демону внутри себя. Это и в самом деле уникальная способность. И не смотрите на меня как на кудесника! Никакого чуда в моей догадке нет. Просто мне довелось однажды повстречаться с Антоном Петровичем. Но, признаюсь честно: окончательно я всё понял только теперь.

А мысленно добавил: «Потому Топинский и сбежал позже всех остальных из этой четверки, что ощущал себя в относительной безопасности. Знал: уж его-то заменить будет некем».

Однако совсем скоро Николаю Скрябину предстояло понять, что в этой части своих предположений он ошибся. Причина, по которой Антон Петрович Топинский решил безвозвратно покинуть «Ярополк» именно 15 ноября 1936 года, состояла совсем в другом.

3 декабря 1939 года. Воскресенье

Москва

1-2 августа 1936 года. Воскресенье и понедельник

Синоп. Абхазская АССР

1

– Вы что – ясновидящий, Скрябин? – спросил Родионов, но тут же взмахнул рукой, засмеялся над самим собой: – Да о чем я спрашиваю? Вы же в «Ярополке» состоите!

Бывший капитан госбезопасности, сам того не зная, повторил вопрос, который Скрябин задал когда-то Валентину Сергеевичу Смышляеву. И ничего на это отвечать Николай не стал. Да, он знал за собой некоторые способности к ясновидению. Однако они всегда проявлялись у него спонтанно. Сознательно настраивать себя на нужную волну Скрябин, увы, пока не научился. И, если в его сегодняшних догадках имелась доля ясновидения, то лишь по случайности. Так что Сергею Ивановичу он сказал:

– Вы лучше раскройте секрет: как вам удалось так неплохо тут устроиться? – Николай повёл рукой, копируя недавний жест Родионова. – Вы заключили с кем-то сделку? Выторговали для себя сносные условия содержания?

Привилегированный узник ответил не сразу. Не менее минуты он смотрел на Скрябина пристально – явно прикидывал, как далеко ему стоит заходить в своих откровениях. И лишь затем произнес:

– Сделку я заключил, да. Но не такую, как вы, быть может, считаете. Вот вы заговорили про Топинского. А вы не думали, почему он решил рвануть из Москвы в тот самый день, когда будто бы расстреляли Глеба Бокия?

И Николай снова понял несколько вещей одновременно.

Во-первых, Родионов прекрасно знал, в какой именно день Топинский исчез – хотя в это время он сам уже находился здесь, в камере внутренней тюрьмы.

Во-вторых, он ухитрился выяснить, что Топинский после своего побега покинул Москву. А вот сам Скрябин ещё не получал об этом никаких сведений!

А, в-третьих, Сергею Ивановичу, похоже, было известно нечто, уж вовсе представлявшееся невероятным.

– Так вы полагаете, что Глеба Ивановича Бокия не расстреляли в ноябре 1937 года? – спросил Николай.

Он хотел сразу же задать следующий вопрос: «Каким же даром вы обладаете?» Но тут же передумал спрашивать. Дело могло состоять не в даре Сергея Ивановича Родионова. Если он и вправду заключил сделку (Неужто – с Хозяином? Возможно ли такое?), частью этой сделки вполне могло быть его информирование обо всем, что происходило в «Ярополке».

Родионов хмыкнул.

– Да разве можно разбрасываться столь ценными кадрами? Тут ведь в чем штука, Скрябин. Дело даже не в том, что Бокий очень уж много знал о сверхъестественном. Вот вы, я уверен, знаете не меньше. Однако у нашего Глеба Ивановича была одна особенность... Те шабаши на даче, пусть и дилетантские, не прошли для него даром. И его одержимость, уж можете мне поверить, не была умышленной.

– Вот оно что! – Скрябин откинулся на спинку стула, с силой потер затылок. – Глеб Бокий сделался двоедушником.

Сергей Иванович ухмыльнулся – или, может, просто осклабился. А потом сказал вещь, которая полностью разрушила предыдущее умозаключение Николая – насчёт времени побега Антона Топинского.

– То, что я вам сообщу сейчас, три года назад было секретом, который едва не стоил мне жизни. А в данный момент... Не знаю, может, из-за этого секрета и вас кто-то захочет убить. Но я даже не спрашиваю, готовы ли вы рискнуть. Понимаю, что вы мне ответите. Так вот, Антон Петрович Топинский знал, что ему придётся лечить Бокия после его мнимого расстрела. А ещё знал, чем для него обернётся. И в случае удачи, и в случае неудачи. Так что предпочел и не пробовать.

Скрябин ощутил, как в голове у него словно бы складываются воедино фрагменты головоломки-пазла.

– Лечить от двоедушия... – прошептал он. – Топинский высасывал демонские души из одержимых, как высасывают яд из раны после змеиного укуса. А потом изгонял этот яд из себя, используя алкахест, который научился получать Еремеев. Только демон, которым был одержим Бокий, оказался очень уж силён. Топинский боялся, что не сможет вытянуть его. Или, напротив: боялся, что вытянет, только после этого ему самому никакое снадобье не поможет...

Родионов кивнул; и больше он уже не ухмылялся.

– Второе ваше предположение, Скрябин, ближе к истине. Однако и оно не вполне верно. Демон, который засел в Бокии... Я, представьте себе, сумел тогда, в тридцать шестом, увидеть его – прежде чем он в нашем Глебе Ивановиче угнездился. Ну, да вы же знаете: я побывал в дачной коммуне раньше вас. Так вот, демон этот... Ну, в общем, он меня тоже увидел. И сказал мне, что убьет меня при следующей нашей встрече.

– Сказал – вам?

Николай коротко рассмеялся и хотел уже спросить Родионова, на каком языке с ним вела беседу инфернальная сущность? Но тут же он и оборвал собственный смех – потянулся к той книге, что лежала наверху небольшой стопки на столе у Сергея Ивановича. То было старинное издание в истершемся кожаном переплете, и лежало оно титульной стороной обложки вниз. А между страницами его в трех местах белели полоски тетрадной бумаги в клеточку.

– Ого! – почти искренне восхитился Николай, взяв книгу в руки и прочитав её заглавие. – «Псевдомонархия демонов» Иоганна Вира! А следующая у вас, как я вижу, «Об обманах демонов» того же автора. Уж не из библиотеки ли самого Глеба Бокия эти книжицы? Впрочем, вы можете не отвечать. Ваш дар – он ведь состоит в том, что вы легко вступаете в контакт с демоническими сущностями, не так ли? Отсюда и ваша осведомленность обо всём, что творится снаружи.

Сергей Иванович вздохнул, поморщился.

– Не обо всём, к сожалению. Только о том, о чем я догадываюсь спросить. Вам ведь известно, как переводится с греческого слово «демон»?

– Знающий, ведающий. Но как вам удавалось осуществить в этом месте обряд вызывания? Тут ведь железо повсюду: решетка на окне, дверь стальная. А у всех инферналов идиосинкразия к железу.

– А, вы это сразу поняли! – Родионов разве что руки не потер от удовольствия. – Потому-то я и настоял, чтобы меня поместили сюда.

2

Сергей Иванович Родионов не особенно нравился Скрябину. И он уж точно не особенно ему доверял. Но всё же Николай пожалел бывшего коллегу – не стал сообщать ему то, что сразило бы его наповал. Не сказал ему, что торчать три года в запертой камере, скрываясь от демона-убийцы, не было никакой необходимости. И что если бы он, Родионов, рассказал три года назад о своей проблеме ему, Николаю Скрябину, он, Скрябин, уже тогда мог бы применить протокол «Горгона». О котором бывший капитан госбезопасности явно ничего не знал, а потому и не задал своим инфернальным информаторам нужные вопросы.