Скрябин понятия не имел, откуда у него возникла уверенность: тот, кого он сегодня преследовал, входил в ближний круг бывшего руководителя проекта «Ярополк». Видел ли он этого шустрика прежде – здесь, на Лубянке? Может, и видел. Вот только во время пробежки по черкизовским улицам лица его он так и не разглядел. Так что ни о каком опознании речь не шла. Хотя – а кто ещё мог бы незаметно изъять какие-либо документы из личного дела Антона Топинского, если не его коллеги по «Ярополку»?

– Думается мне, не столь уж много их отыщется – тех, кто среди живых, – заметил Валентин Сергеевич. – После расстрела Бокия численность его бывших подчиненных тоже изрядно уменьшилась.

– Это хорошо, – кивнул Николай, а потом, криво усмехнувшись, прибавил: – Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу такое!..

Валентин Сергеевич поглядел на него вроде как с сочувствием, деликатно покашлял и собрался уже о чём-то спросить – да не успел.

– Нет, постойте! – Скрябин резко мотнул головой. – Я глупость сморозил. Мне нужны дела всех, кто в 1936 году был задействован в проекте «Ярополк». Безотносительно к тому, числятся они живыми или умершими. Главное условие: сейчас, в данный момент, они не должны состоять в проекте.

– Думаете, кто-то из них мог инсценировать собственную смерть? Или?..

Валентин Сергеевич не договорил, но Скрябин и так всё понял, поспешил заверить шефа:

– Нет, нет, я не считаю, что наш беглец – из возвращённых. Он обычный живой человек, хоть и с невероятными способностями.

Тут его внезапно осенила идея, так что Николай ещё разок быстро пролистал папку с личным делом Топинского. И – да: в папке находились не только образцы отпечатков пальцев мнимого Фурфура. Там имелось описание его примет, с указанием роста – 176 сантиметров, и веса – 85 килограммов. Возможно, это помогло бы сузить круг поисков – ведь тому шустрику никто не помогал, когда он сооружал на Глебовской улице каланчу...

Валентин Сергеевич посмотрел на подчинённого испытующе. И Скрябин подумал: сейчас шеф поинтересуется, что за мысль ему пришла? Однако Смышляев задал другой вопрос – явно понял, что его подчиненный карты свои раньше времени раскрывать не пожелает. Уж чего-чего, а проницательности Валентину Сергеевичу точно хватало!

– Кого из сотрудников «Ярополка» вы хотели бы привлечь к расследованию? – спросил он. – Лейтенанта госбезопасности Кедрова, я полагаю? Вы ведь понимаете: с завтрашнего дня это дело полностью перейдёт под нашу юрисдикцию.

– Кедрова – непременно. А также – лейтенанта госбезопасности Давыденко. И ещё... – Скрябин запнулся было, но потом решил: время колебаться и терзаться сомнениями прошло, пора принимать решение, а потому закончил: – И ещё я прошу дозволения привлечь к расследованию Рязанцеву Ларису Владимировну. Пока – неофициально. А в понедельник она напишет заявление с просьбой о переводе её в ГУГБ. Думаю, в Библиотеке Ленина, где она сейчас работает, никаких препятствий к этому не возникнет.

2 декабря 1939 года. Суббота

Подмосковье. Москва

1

Михаил Афанасьевич Булгаков встретил утро второго дня зимы в отдельной палате писательского санатория, расположенного в подмосковной Барвихе. Ему, опальному литератору, удалось попасть сюда лишь стараниями Фадеева, секретаря Союза советских писателей. Это Александр Александрович порадел о том, чтобы Булгакову выдали путёвку в элитный санаторий на целый месяц: с 18 ноября по 18 декабря 1939 года.

И – следовало отдать должное барвихинским докторам: открыв поутру глаза, Михаил Афанасьевич ясно разглядел картину вокруг. Увидел розовый атлас ватного одеяла, заправленного в белоснежный пододеяльник. Увидел никелированную спинку своей кровати. И даже морозный узор на оконном стекле различил довольно чётко. Это следовало считать почти чудом – с учётом того, что ещё в середине сентября он, неудачливый автор запрещённых к постановке пьес, утратил зрение примерно на девять десятых. А сегодня он решил даже не надевать очки с затемнёнными стёклами, что лежали на его прикроватной тумбочке. Не знал, представится ли ещё ему возможность узреть окружающий мир в его натуральных красках.

Михаил Афанасьевич ничуть не заблуждался насчёт своего состояния. Теперешнее улучшение являлось, по всей видимости, последней относительно светлой полосой в его жизни. Светлой – во всех смыслах. То, что чернота слепоты вскоре снова подберётся к нему, было ему совершенно ясно. Даром, что ли, он окончил когда-то медицинский факультет Киевского университета и получил диплом лекаря с отличием? Какая горькая ирония: он сделался тем врачом, который оказался не в силах исцелить себя сам!

Он потянулся было к кнопке электрического звонка, имевшегося рядом с его кроватью: вызвать медбрата, который помог бы ему одеться. Но потом, чуть поколебавшись, руку убрал. Решил: он вполне может ещё полчасика полежать в постели. Куда, собственно, ему спешить? Завтрак принесут позже, прямо в его палату – тогда, когда пациент сам того пожелает. А все медицинские процедуры у него были назначены на послеполуденное время. Так что – он мог позволить себе эту последнюю роскошь: полежать в тёплой неге. Обдумать всё, что с ним произошло. Поместить все воспоминания друг за другом, как филателисты помещают марки в альбом. Определиться с тем, как ему быть дальше.

– Толстовский юбилей – из-за него все несчастья и начались, – прошептал он, сам на себя удивляясь: оказывается, он ещё способен был шутить!

Но – со дня того юбилея всё и вправду покатилось под откос. 9 сентября 1938 года, в тот день, когда по всей стране отмечали 110-летие со дня рождения Льва Николаевича Толстого, на квартиру к Булгакову заявился без предупреждения мхатовский завлит Паша Марков – похожий на застенчивого щенка с печальными глазами. Да ещё и Виталика Виленкина, своего коллегу из литчасти, притащил с собой. Должно быть, не рискнул идти в одиночку к драматургу, который разорвал все отношения с МХАТом и поступил либреттистом в Большой театр. И вот эти двое...

– Эти двое не придумали ничего лучше, как предложить мне написать пьесу о Сталине! Это мне-то!.. Я, по их мнению, был фокусником, у которого в шляпе не кролики, а готовые пьесы!

И тут же мысли Михаила Афанасьевича без всякой паузы перескочили на другой юбилей – тот, совсем скорый, в преддверии коего МХАТ и намеревался поставить его пьесу.

– Два юбилея, не один – вот в чём тут дело, – произнёс он почти в полный голос. – Парный случай!

И он рассмеялся таким смехом, что напугал самого себя.

Но, конечно, первый юбилей – толстовский – тут был не при чём. Да, по большому счёту, и второй – тоже. И даже то, что он, драматург Булгаков, дал слабину, принял предложение Маркова и почти сразу кинулся собирать материалы для будущей пьесы о Вожде – это было ещё полбеды. Подлинная беда состояла в другом: он вернулся туда – в бывший Камергерский переулок, а ныне – проезд Художественного театра.

Он долго медлил с этим, оттягивал момент возвращения, как менестрель оттягивает конец баллады. Уже и 1939 год начался; и пьеса, действие которой разворачивалось в 1902 году, получила название «Батум»; и сам Булгаков отметил 15-го мая своё сорокавосьмилетие. Лишь через месяц после дня рождения, 15-го июня, он переступил через себя: пришёл в Художественный театр, подписал тот трижды проклятый договор на постановку «Батума». А 2-го июля уже читал у себя на квартире готовую пьесу мхатовским артистам. И Николай Хмелев – исполнитель роли Алексея Турбина – наивно возмечтал тогда, что ему позволят сыграть молодого Сталина.

А 27-го июля Булгаков читал «Батум» в бывшем Камергерском переулке – в здании Художественного театра. После этого-то всё и началось. Точнее, не началось: вернулось. То создание явилось, будто кредитор – истребовать с него плату по долговой расписке.

– Двойной юбилей, двойной драматург... – Михаил Афанасьевич не стал больше смеяться: сдержал себя; вместо этого он откинул одеяло и почти без усилий сел на постели.