И тут же котофея посетила мысль: может статься, дедуля-то как раз с голоду и умирал! А теперь, когда подвернулась такая возможность, не упустил случая насытиться. Вон — даже единственный его глаз начал блестеть ярче после такого обеда! Который, к великой радости Эрика, всё-таки завершился: дедуля отпихнул от себя опустошенную голову бывшего учителя Иванушки, а затем передернул плечами — будто стряхивал с них что-то.

А далее произошло нечто такое, что Эрик, доселе молчавший, не утерпел: издал протяжный удивленный мяв. Поскольку от движения дедулиных плеч тот кол, что пронзал его спину, вдруг переломился. Так легко, словно был всего лишь тонкой сухой веточкой. Сам же долгорукий тотчас поднялся в полный рост, и та часть кола, что еще торчала из него, вывалилась и откатилась в сторону. А купец-колдун совершил своей многосуставчатой правой рукой едва уловимое глазом движение. Казалось, он коротко и молниеносно хлестнул ею по воздуху. Отчего сустав, что был переломлен, мгновенно встал на место и согнулся в правильную сторону. А пальцы длиннющей конечности с новой силой вцепились в край пролома. И дедуля принялся медленно, плавно вытягивать наверх своё согбенное тело.

В этот момент Эрик был как никогда близок к тому, чтобы ринуться наутек. Конечно, одноглазый дедуля вроде бы плотно закусил. И прежде не изъявлял намерения сожрать его, кота Эрика. Но — кто знает, что теперь взбредет ему в голову? Живя в альтыновском доме, Рыжий неоднократно слышал присловье: аппетит приходит во время еды.

Однако раньше, чем Эрик отскочил от края провала, чтобы дать из башни стрекача, дедуля встретился с ним взглядом. И в коричневом, словно перезрелая вишня, глазу купца-колдуна возникло выражение требовательное и непреклонное.

«Ищи!» — снова услышал кот у себя в голове приказ долгорукого. Но на сей раз у дедули, похоже, прибавилось сил: он соблаговолил дополнить это слово зримой картиной. Ну, то есть, картина-то возникла только у Рыжего в голове. Однако она оказалась настолько яркой и определённой, что никакие описания не объяснили бы ему всё лучше. Он узрел женщину, более или менее ему знакомую: маменьку Ивана Алтынова, о которой давеча говорил чернобородый священник. Увидел маленький домик в лесу, в котором женщина эта сидела за столом, накрытом белой скатертью. А, главное, приметил всю — от башни-каланчи до порога этого домика — дорогу, которую он, купеческий кот Эрик, должен был проделать.

И, не медля более, котофей сорвался с места, стрелой вылетел из дверного проема башни и помчал указанным ему путём: к опушке леса, а затем — дальше, по едва заметной, старой-престарой тропе.

Зина Тихомирова ничуть не удивилась, услышав зычный возглас своей бабушки. Агриппина Ивановна могла просто учуять, кто находится в коридоре. Ей и звуки никакие не потребовались бы, чтобы всё понять. Дочка протоиерея подумала только: а возымеют ли действие эти предостережения?

— Мы поняли! — во весь голос ответил Зининой бабушке Иван, а затем прибавил тихо — так, чтобы услышала одна его невеста: — Но нам всё равно придётся выйти.

— Думаешь, они нас не тронут — из-за этого? — девушка сдернула с левой руки перчатку для верховой езды, показала карминную отметину на пальце.

— Не уверен. — Иван качнул головой. — А из пистолета без перезарядки я смогу сделать всего один выстрел. Так что уйти через коридор мы не сможем. Но есть иной путь.

— Пожарная лестница! — воскликнула Зина, но сразу же ладошками зажала себе рот: ещё не хватало, чтобы её слова сумела разобрать баушка; и продолжила говорить уже шепотом: — Если Валерьян сумел залезть по ней сюда, то мы сможем и слезть. Да, да, и не смотри на меня так! Я сумею спуститься, уж не сомневайся. У меня в гимназии был высший балл за упражнения на шведской стенке!

Но, к Зининому удивлению, спорить с ней Ванечка не стал. Сказал только:

— Я буду спускаться первым. Если что, подстрахую тебя. Но сперва нам нужно кое-что отправить голубиной почтой. Уверен: Горыныч полетит домой, если я его выпущу. А там, глядишь, кто-нибудь, да и заметит, что у него к лапе привязана записка.

С этими словами Иван Алтынов извлёк из кармана сюртука блокнот и карандаш. И Зина, конечно, заглядывала своему жениху через плечо, пока он, положив блокнот на стол, писал на его страничках:

Для г-на Сивцова. Прошу передать по возможности скорее!

Любезный Лукьян Андреевич, обстоятельства складываются так, что мы с моею невестой, Зинаидой Александровной Тихомировой, вынуждены спешно отправиться за город. А к Вам у меня будет сугубая просьба: устроить дело так, чтобы постояльцев нашего доходного дома на Миллионной улице экстренно из него эвакуировали. Полицию не привлекайте ни в коем случае! Обратитесь лучше в пожарную команду. У них найдутся лестницы и весь необходимый инвентарь. Выбираться постояльцам придётся, по всем вероятиям, из окон. И пусть сами пожарные соблюдают большую осторожность, когда будут приближаться к зданию. А, главное, внутри самого дома. Скажу Вам без обиняков: дикое зверье, что наводнило в последние дни Живогорск, пробрались туда в числе, каковое мне неизвестно. Всем постояльцам сообщите: плата за проживание будет им возвращена в полном объёме. И каждый получит компенсацию за причиненное беспокойство в размере двадцати процентов от стоимости найма.

И ещё одна просьба у меня будет к Вам, Лукьян Андреевич: отправьте, пожалуйста, телеграмму в усадьбу «Медвежий Ручей» — Николаю Павловичу Полугарскому. Напишите, что я очень прошу его изготовить и прислать в Живогорск как можно больше особых зарядов к тому пистолету, который он мне подарил. Г-н Полугарский поймёт, о чём речь.

Доктору же Парнасову передайте: наша договоренность остаётся в силе! Я полностью полагаюсь на его помощь. И пусть он обязательно возьмёт с собой медицинский саквояж, когда отправится исполнять моё поручение. И попросите Павла Антоновича особо проверить, имеется ли у него в достатке то вещество, о котором мы с ним говорили нынче утром. Ежели его окажется мало, пускай он всенепременно заглянет в аптеку и пополнил его запас.

Засим прощаюсь! И надеюсь всей душой, что вскоре смогу сообщить Вам обнадеживающие известия!

Иван Алтынов.

P.S. Прошу Вас также, Лукьян Андреевич, предпринять усилия, чтобы отыскать оброненные мною на Миллионной улице вещи: замок от двери нашего подвала и старинный мужской кушак с вышивкой. Можете назначить нашедшему любое вознаграждение, какое сочтете уместным.

Ив. Ал-в.

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Татьяна Дмитриевна Алтынова давно вышла из той поры своей жизни, когда её мучило раскаяние за то, что она сделала, замыслила или намечтала себе. Когда-то, в пору юности, она порой не спала ночи напролёт, поворачивая так и этак собственные поступки и желания. Оценивала их, а порой и сама себя жестоко осуждала. Но то осталось в прошлом. К своим пятидесяти годам беглая жена Митрофана Алтынова бросила заниматься самоедством. Бессмысленно это было и только прибавляло морщин. А Татьяна Дмитриевна с ужасом рассматривала в зеркале каждую новую складочку на своем лице. И до недавнего времени выдергивала у себя все седые волоски. Однако пришлось это занятие забросить: многовато их сделалось. Этак она со своими светло-русыми, почти рыжими волосами станет похожа на плешивую белку!

А тут ещё и Петя Эзопов нанес ей удар — после того, как они пятнадцать лет были вместе! И он, между прочим, постоянно восторгался её моложавостью. Но вот, поди ж ты: её mignon ami[21]взял, да и вернулся к законной супруге своей Софье, золовке Татьяны Дмитриевны. И ладно бы, она была моложе Татьяны, так нет: они обе находились в одних летах! И выходило, что Софья Эзопова, в девичестве — Алтынова, в свои пятьдесят оказалась более привлекательной в глазах Петра Филипповича, ценителя женской красоты.