Между тем пальцы Анны всё глубже погружались в его голову, так что скоро стало не видно ногтей, а затем полностью скрылись первые фаланги. Мужчина захрипел, и, казалось, его дыхание вот‑вот остановится, но тут красавица резко раздвинула руки, выдергивая пальцы из головы сексота. На их месте осталось по пять глубоких впадин, однако они сразу затянулись, пропали – как пропадают борозды, оставленные ложкой на поверхности свежего меда.

Секунду или две мужчина сидел неподвижно, а затем стало ясно, почему Анна подошла к нему сзади: лубянского сексота вырвало – на траву и на собственные ботинки. Молодую женщину это ничуть не смутило.

– Сейчас ты забудешь всех, кого видел сегодня утром, – сказала она неудачливому стрелку. – И забудешь о том, что у тебя была винтовка. Ты отопрешь обезьянью клетку, зайдешь туда и ровно полтора часа пробудешь там.

– Как я узнаю время? – вяло поинтересовался стрелок; часы на его руке отсутствовали.

– Теперь ты всегда сможешь определять время без часов, – заверила его Анна. – Считай, что это небольшая компенсация за причиненные неудобства. Потом ты выйдешь из клетки и позвонишь на Лубянку. Скажешь, что возле медвежьего вольера ты обнаружил мертвое тело капитана госбезопасности Стебелькова. Как тело там оказалось – ты понятия не имеешь.

С этими словами красавица развернулась и пошла – почти побежала – к вольеру с белыми медведями.

10

Анна выбралась из кабины больничного автомобиля и, махнув рукой своему любовнику, зашагала по Большой Грузинской улице, в это время пустынной. Часы на Аннином запястье показывали половину седьмого.

Отъезжая, Николай оглянулся – и еще раз посмотрел на Анну. Что‑то ему не понравилось: в линиях ее спины, в том, как теребила она новую сапфировую сережку. Но уже не было времени на то, чтобы останавливаться и выходить из машины: в больнице Семашко вот‑вот должен был начаться утренний обход, и пациента Кедрова следовало вернуть в палату. «Поговорю с ней позже, когда вернусь», – решил Скрябин и поехал к Лосиному Острову.

Между тем Анна быстро дошла до Красной Пресни, но далее устремилась не в сторону Садового кольца, а в противоположном направлении. Она не останавливалась, не замедляла шага до тех пор, пока не увидела телефонную будку.

Зайдя в неё, красавица сняла трубку с рычага и некоторое время просто стояла, подпирая ею подбородок – размышляла о чем‑то, не набирая номер. В последний миг она чуть было вовсе не передумала звонить, потянулась уже вешать трубку – но рука ее замерла на полпути. А затем Анна стала крутить диск.

Несмотря на ранний час, на другом конце провода ответили тотчас.

– Это Пушкинская улица?.. – Анна назвала номера дома и квартиры, которые по странной случайности ровно на две цифры отличались от известного ей адреса на улице Герцена. – Ах, я ошиблась! Прошу меня извинить…

С этими словами красавица повесила трубку и вышла из будки.

11

Коля не стал загонять санитарную машину в гараж – еще, чего доброго, его бы засекли за этим занятием, – и припарковал ее в одной из аллей больничного парка.

– Всё, приехали, – сказал он Мише.

Тот кое‑как поднялся с носилок, но когда вылезал из кареты, чуть было не рухнул носом в землю, ступив на простреленную ногу. Скрябин успел поддержать друга, но тот, хоть и не упал, всё‑таки болезненно вскрикнул.

– Что? – Коля встревоженно нахмурился.

– Ожог на щеке. – Кедров поморщился. – Ты его задел нечаянно.

Даже не думая, что он делает, Скрябин глянул на лицо друга – и увидел разорвавшийся волдырь ожога.

– Ничего, – сказал Николай, – в больнице тебе его обработают. Скажешь – выходил покурить и обжегся спичкой.

– Я же не курю… – Миша почти рассмеялся.

И только тут Скрябин осознал: вид ожога не заставил его задыхаться, не вызвал потемнения в глазах, не привел в состояние ступора. Николай среагировал на него не больше, чем на любую другую легкую рану, какую мог бы увидеть. Его фобия бесследно прошла.

Как раз тогда, когда он уразумел это, дверь в маленькую квартирку на улице Герцена беззвучно приоткрылась, и Анна от неожиданности чуть не выронила свежевымытую тарелку, которую она вытирала полотенцем. Невесть откуда перед ней возникла посетительница.

26 июля 1935 года. Суббота.

7 сентября 1935 года. Воскресенье

1

Они расстались не больше трех часов назад, но Коле не терпелось увидеть Анну: рассказать о своем счастливом открытии и, главное, поговорить с ней о событиях в зоопарке. Он тихонько постучал в дверь квартиры на улице Герцена и прислушался: изнутри не доносилось ни звука. «Может, она прилегла отдохнуть и задремала?» – подумал Николай и постучал еще разок: чуть громче. Снова – без всякого толку.

Скрябин поднял руку и пошарил за косяком над дверью: там находился ключ от квартиры в его первый приход сюда. Анна не знала про этот простенький тайник, но о нем даже ребенок догадался бы. И точно: ключ был там.

«Наверное, ей понадобилось срочно уйти…» – подумал Коля, отпер дверь и вошел в прихожую.

Тусклая лампочка горела, явно оставленная для него. Горел свет и в единственной комнате, где лампа, установленная в центре обеденного стола, желтоватым полукругом выделяла два предмета: свернутый листок бумаги и на нем – бархатную коробочку для ювелирных украшений.

Николай так и застыл на пороге комнаты, глядя не на листок – на коробку. Минуты две он не мог тронуться с места, но потом всё‑таки шагнул к столу и взял коробочку – опасливо, словно в ней была небольшая бомба. «Внутри лежат сережки…» – подумал Коля, отщелкнул крышечку и действительно увидел их: два фиолетово‑золотых бутона вереска. Целое мгновение понадобилось ему, чтобы осознать: коробка пуста, в ней ничего нет. Где бы ни находилась теперь Анна, Колин подарок оставался при ней.

От чувства облегчения у Николая сделались ватными ноги, и он с размаху плюхнулся на жесткий стул, выдвинутый из‑под стола – словно специально для него. Стул, конечно, выдвинула сама Анна – когда писала свою записку: ту, для которой служила пресс‑папье коробочка из‑под сережек. Скрябин – абсолютно уверившийся в том, что дурные предчувствия обманули его, – развернул лист бумаги без малейшего трепета.

Коля, пожалуйста, прости меня! – прочел он; строчки прыгали – как видно, Анна писала второпях. – «Я должна уехать прямо сейчас. Так уж случилось. Я бы всё отдала, чтобы остаться. Но если я останусь, мы оба погибнем.

Я не рассказала тебе всего. Да, я на самом деле связана с «Аненербе», и всё, что говорила тебе об этой организации, – правда. Но в Москве я действовала в интересах не Германии – другой страны. И теперь моя миссия здесь завершена.

Я не рассчитывала, что мой отъезд будет устроен так скоро, надеялась вначале переговорить с тобой, объясниться, однако медлить нельзя. Очень тебя прошу: не пытайся меня отыскать. И постарайся забыть меня как можно скорее!

Анна».

Коля выронил листок, и тот, плавно качнувшись в воздухе, упал на стол. Но не остался спокойно лежать там. Аннина записка начала вдруг меняться: сперва чернила, которыми она была написана, выцвели и сделались невидимыми, а потом и сам лист бумаги: тетрадный, в косую линейку – почернел и без всякого огня обратился в пепел. Скрябин коснулся его кончиками пальцев – но на подушечках даже не осталось серого следа.

– Азот, Азот, Азот… – только и смог выговорить Николай.

2

Никогда еще на Белорусском вокзале Москвы не случалось задержек поездов, вызванных причинами подобного рода. По вокзальному радио уже объявили об отправлении поезда «Москва – Минск», и пассажиры заняли свои места, и провожающие покинули вагоны. Но тронуться с места поезд не смог: на всем пути его следования – от вокзала и дальше, сколько хватало глаз – над рельсами вдруг возникла густая завеса тумана. Только что никакого тумана не было в помине, а уже в следующий миг и сам поезд, и железнодорожный путь как будто утонули в густом белом киселе.