– Мне говорили про тебя разное, тезка, но скажи мне на милость: как ты это-то сумел узнать? Я и сам ту салатницу видел прежде всего один раз, когда её привёз сюда, в Кунцево, один странный типчик. Озеров была его фамилия. Случилось это года четыре тому назад. И товарищ Сталин беседовал тогда с этим Озеровым с глазу на глаз. А потом я сам его домой отвозил. Как сейчас помню: он в Черкизове жил.

«Больше уже не живёт», – подумал Николай, а потом спросил:

– Вам Озеров по дороге ничего про эту салатницу не рассказывал? Откуда она у него появилась?

– Да, он обмолвился тогда, что эта чаша – семейная ценность Озеровых. Но важнее, чем она сама – то, что в ней находится. Словечко он ещё такое мудреное назвал.. Похоже на «алкоголь», только – не оно...

– Алкахест?

– Во-во, точно! Но вчера, когда я салатницу эту отыскал в Зубалове, никакого хеста в ней не было. Пустая она оказалась. И как будто её даже вымыли начисто.

5 декабря 1939 года. Вторник

Подмосковье. Москва

1

Услышав, что чёрная салатница обнаружилась пустой, Скрябин коротко кивнул: ничего иного ждать не приходилось.

– А вот это изображение вам ничего не напоминает? – Он указал на пергамент с гербом Топинских.

При этих словах Николая к столу метнулась чёрная приземистая тень: снова показался Монсеньор. Проявил любопытство. Но Власик, на своё счастье, призрачного пса не заметил.

Сталинский охранник лишь повернул голову, даже к столу подходить не стал. Явно видел уже диковинную картинку.

– Да, – кивнул он, – тут загогулина такая же, как и на озеровской чашке. Только хвост в другую сторону смотрит. Я сам эту бумагу доставил вчера Хозяину из Государственного исторического музея. Там у них в запасниках много чего интересного хранится.

– А не знаете, почему Иосифу Виссарионовичу захотелось взглянуть на герб рода Топинских?

Власик вроде бы даже удивился неосведомленности своего собеседника.

– Ну, так ведь Озеров доставил сюда, на Ближнюю, свою семейную реликвию именно по заказу Антона Топинского! Да, да, того самого, которого на днях убили. Хозяин об этом уже знает. Топинский и трое других бывали здесь, на даче, частенько...

Кто были эти трое других – Скрябин и спрашивать не стал. Тут и так всё было ясно. Задал он совсем другой вопрос:

– А что Никиту Озерова связало с той четвёркой? И откуда вообще он взялся?

Власик поморщился, проговорил:

– О том, тёзка, надо бы спросить одного твоего сослуживца. Теперь – бывшего. Фамилия Родионов тебе знакома? Вижу по твоему лицу, что да. Ну, так вот, этот Родионов, капитан госбезопасности, Озерова и отыскал где-то – вместе с его чашкой. По его рекомендации Хозяин и решил позвать Озерова сюда. Да, и ты наверняка захочешь спросить, где его салатница теперь. Так вот: это мне неведомо. Я её передал Хозяину, и он мне про неё больше не говорил.

А Скрябин подумал: «Знает ли Родионов о гибели Глеба Бокия? И что произошло теперь с той демонической сущностью, которой Бокий был одержим? Быть может, она вернулась обратно в преисподнюю, и Сергею Ивановичу нет больше нужды прятаться в бронированной камере?»

Вслух же он сказал:

– У меня, Николай Сидорович, будет к вам просьба. В кармане у Ежова лежит ракетница, и нужно, чтобы вы послали кого-нибудь из прикреплённых во двор: выстрелить из неё в воздух.

2

Лара и Самсон, оставшиеся на улице Герцена, видели и слышали ровно то же самое, что Скрябин и Кедров. Которые, впрочем, в своём материальном воплощении тоже пребывали в маленькой дворницкой квартирке.

Обряд, описанный в тайной книге Агриппы Неттесгеймского, требовал наличия большого зеркала. И, по счастью, такое от бывших владельцев квартиры осталось: висело в прихожей.

Перед этим зеркалом, снятым с крюка и установленным на полу, возле спинки кровати, и находились теперь Николай и Михаил. Причём оба, не сходя с места, воспроизводили все движения, какие совершали где-то в отдалении их астральные двойники. И произносили те же самые слова. Но Лара слушала всё, что говорилось, вполуха. Лишь появление мнимоумершего Ежова и последовавшая затем его истинная смерть привлекли её внимание по-настоящему. Но и тогда у неё не выходили из памяти два изображения, которые Скрябин увидел на столе товарища Сталина.

Первое изображение было – герб Веревкиных. И девушка ругала себя за то, что не вспомнила вовремя, какие символы имелись на этом гербе. Ведь его изображение находилось в одном томе гербовника с фамильным гербом Озеровых.

Однако куда больше её поразил второй герб: рода польских дворян Топинских, выходцем из которого оказался убитый на Глебовской улице беглый сотрудник НКВД. Прежде она герба этого, к своему стыду, никогда не видела. А теперь девушку вречатлило не одно лишь зеркальное сходство гербов Топинских и Озеровых. На шляхетском гербе она обнаружила символ, который прежде ей уже встречался. И был это не пресловутый пятиконечной крест, отнюдь нет!

Гораздо более крупной фигурой на этом гербе являлась так называемая ленкавица: геральдический символ в форме буквы растянутой W. На пергаменте он выглядел белым, но в действительности наверняка имел серебряный цвет. И этот символ девушке не так давно встречался. Только она и не распознала его тогда, на диковинной карте, которую ей подарил минувшим летом в другой Москве владелец дома на Воздвиженке: Степан Александрович Талызин. Лара только теперь уразумела: то, что на этой карте она приняла за изломанные очертания старинной улицы, не сохранившейся до наших дней, на деле представляло собой повторение пресловутой ленкавицы. Неясно было только, с какой стати русский столбовой дворянин Петр Талызин, автор карты и родной брат Лариного дарителя, решил этот польский символ воспроизвести?

– Если только я ничего не путаю, – прошептала девушка – так тихо, что даже Самсон Давыденко, находившийся с ней рядом, ничего не услышал.

Впрочем, проверить, путает она или нет, труда не составило бы. Дареную карту Лара принесла сюда вместе с остальными своими вещами, загодя приготовленными к переезду. Нужно было только дождаться, когда Николай подаст условленный сигнал, и поход доппельгангеров можно будет завершить.

3

Когда Власик вышел из кабинета, держа в руке наотлет ракетницу Ежова, из своего угла подал голос Миша:

– Ты ведь не считаешь, что наш имитатор сюда явится, правда? Зачем же тогда весь этот балаган с запусканием ракеты?

– Нужно, чтобы имитатор думал: дело сделано. Иначе он, чего доброго, решит завербовать нового исполнителя. С его способностями ему это особого труда не составит.

– Так это всё-таки прежний палач – в смысле, Фёдор Верёвкин? Или – уже шаболовский душегуб Василий Комаров?

Николай вздохнул: точного ответа он не знал. Но предпочёл бы, пожалуй, чтобы это оказался Верёвкин. Слишком уж не хотелось ему, старшему лейтенанту госбезопасности Скрябину, думать, что вся теперешняя каша заварилась из-за его опрометчивых действий прошлым летом.

– Возможно, скоро мы это узнаем, – проговорил он нехотя.

Между тем, пока суд да дело, на даче полным ходом шёл праздничный банкет. Даже сюда долетали звуки весёлых голосов, смех, выкрикиваемые здравицы. Так что, когда Власик самолично вышел во двор (Николай увидел это в окно) и пальнул в воздух белой ракетой, вряд ли кто-то из гостей товарища Сталина услышал хлопок выстрела.

Мишка не утерпел: высунулся-таки из-за шкафа, тоже поглядел через окно во двор. Белая искра ракеты описала дугу в тёмном небе и погасла. А Власик, успевший надеть полушубок и шапку, остался стоять во дворе. И простоял там не менее четверти часа, озираясь по сторонам и держа в руке уже не ракетницу, а свой «ТТ». Однако, как и следовало ожидать, никаких новых гостей на дачу так и не пожаловало.