Николай Сидорович оглянулся на окно сталинского кабинета, и Скрябин коротко взмахнул рукой: «Возвращайтесь!». А сам повернулся к другу:

– Уже почти всё! Пока прячься, но будь готов, что мы уйдем отсюда в любой момент.

И, когда Власик вернулся – мрачный и озабоченный, – Скрябин сказал ему лишь:

– Я это дело раскручу, не сомневайтесь! А вы помните, что вам нужно говорить насчёт Ежова. И глаз не спускайте с товарища Сталина!

– Тенью буду за ним ходить! – пообещал Власик. – Тебя отсюда вывести?

– Не нужно. Я уйду тем же способом, каким пришёл. Никто ничего не заметит. – И следом за этим Николай громко, с театральным посылом, произнес: – Мне не спится, нет огня...

Он успел ещё услышать, как потрясенно охнул Власик. И как взлаяла Грета: нервно, на слишком высокой ноте для такой крупной собаки. И увидел, как чёрным опахалом промелькнул в воздухе хвост Монсеньора, прежде чем силуэт пса-фамильяра растворился в воздухе. А затем всё исчезло.

4

Николай Скрябин ничуть не ошибся, предположив, что Верёвкин Фёдор Степанович отнюдь не планировал являться на Ближнюю дачу. Но за её территорией он следил – таким же манером, каким сам Николай наблюдал когда-то за дачей Бокия в Кучине: через окуляры бинокля. Фёдору Степановичу требовалось выяснить, сумел ли Власик сделать то, к чему его подтолкнули. Ну, а что гнусного карлика поле этого пустят в расход – так это было даже и лучше! И лишнего свидетеля не станет, и казнь ещё одного наркома – пусть и бывшего – окажется совершена.

Так что Верёвкин расположился с биноклем на лесистом взгорье в паре километров от Ближней дачи. И ждал, взовьется над лесом белая ракета или нет.

Но вот чего старший лейтенант госбезопасности не мог предполагать, так это того, что с Верёвкиным он уже встречался прежде. Точнее, сам Верёвкин видел его в 1936-м: в тот летний день, когда Николай беседовал на Ближней даче с товарищем Сталиным.И Скрябин даже вообразить себе не сумел бы, как сильно его тогдашние откровения навредили Фёдору Степановичу. Да что уж там: они навредили им всем четверым! Все их деяния в дачной коммуне оказались дискредитированы.

А ведь это Фёдор Верёвкин подтолкнул Бокия к тому, чтобы тот вызывал демонов на своей даче, дабы они входили в его гостей, делая их двоедушниками. И по пять стопок водки Глеб Иванович заставлял их выпивать, чтобы сделать более «открытыми». После чего Топинский приступал к обряду вытягивания демонических сущностей из тех, кто оказывался одержим. А Еремеев должен был обеспечивать последующее исцеление самого Топинского.

Ну, а когда выяснилось, что шабаш у Бокия – это не вполне шабаш, Хозяин очень быстро утратил интерес к их экспериментам. Да ладно бы – только это! Он утратил доверие к их четверке – вот что было по-настоящему скверно. И в любой момент могло обернуться для них катастрофой.

Еремеев и Золотарёв – те сразу это ощутили. Один только Топинский не желал ничего признавать, считал себя неприкасаемым из-за своего уникального дара. Его ведь и в «Ярополк» рекрутировали раньше всех из них четверых. Удивительно, что Антон Топинский со Скрябиным не узнали друг друга, когда столкнулись тогда, в дачной коммуне Глеба Бокия! Ведь ещё годом ранее они одновременно находились на Лубянке, когда Скрябин вместе со своим однокурсником Кедровым проходил практику в «Ярополке», а Топинского почти ежедневно вызывал к себе Бокий – на предмет тестирования его способностей.

Впрочем, даже если Николай Скрябин и запомнил тогда, летом 1935 года, прежнего Антона Топинского, то он вряд ли узнал бы его в том человеке, которого обнаружил на Глебовской улице в посёлке Черкизово. И всё из-за инцидента, который произошёл тоже по вине Скрябина! Если бы этот юнец не пробрался тогда на дачу Бокия, драгоценная чаша с алкахестом не опрокинулась бы на голову Топинскому. И лицо у того не сделалось бы неузнаваемо гладким, будто восковая маска. А главное – тогда ему, Федору Верёвкину, не пришлось бы столько с Топинским возиться. Не понадобилось бы ждать без малого два года, прежде чем приступить к реализации своего плана.

Ведь, увы, алхимику Еремееву так и не удалось полностью воспроизвести алкахест великого Парацельса. То, что у Еремеева выходило, всякий раз оказывалось если уж не абсолютной подделкой, то ущербной копией легендарного эликсира. И единственным источником, откуда можно было почерпнуть подлинный алкахест, оказалась кровь Антона Топинского. Всё, что оставалось в чаше, они выбрали потом до последнего грамма, но заветного вещества там оказалось до смешного мало.

Так что Верёвкин с Еремеевым очень быстро поняли: алкахест придётся экстрагировать из крови Антона Петровича. Иного способа получить чистый образец попросту не существует. Да и сам Топинский, похоже, понял это сразу, как только на него опрокинулась заветная чаша. Потому-то в ту роковую ночь он и выглядел насмерть перепуганным. Да, боль в сломанной ноге наверняка мучила его, когда Верёвкин вёз его в больницу, но боялся-то он явно не последствий перелома.

И не зря боялся!

Свое «дело пяти казней» Верёвкин задумал еще тогда, летом 1936 года, после открытого процесса по делу Зиновьева и Каменева. Решил: только так он сумеет воплотить свой грандиозный план. И для этого ему, Фёдору Степановичу Верёвкину, требовалось экстрагировать из крови Топинского алкахест, которого хватило бы на пять раз. А выкачать из него сразу всю кровь он не мог. Они с Еремеевым проводили опыты и поняли: меньше, чем через час после извлечения, кровь донора становится бесполезной. Добыть из неё алкахест становится невозможно. А их оборудование для экстракции позволяло обработать за один раз не более пятидесяти граммов жидкости, притом что сам процесс занимал около суток. Так что следовало забирать кровь Топинского небольшими порциями, сохраняя ему жизнь.

И, конечно, Антона Топинского нужно было где-то надёжно спрятать. Вот тут-то и пригодилось Фёдору Верёвкину знакомство с одним старым железнодорожником, которое он свёл в начале 30-х именно благодаря Глебу Бокию. Тот посещал правительственную дачу в Зубалове ещё в то время, когда товарищ Сталин не проникся к ней неприязнью. И тогда же Бокий сделался закадычным приятелем начальника близлежащей от Зубалова станции «Усово». К нему-то Верёвкин и спровадил в своё время Топинского. И на этой же станции не раз отсиживался сам – вплоть до недавнего времени.

Однако сегодня он собирался отправиться не туда. Он поднялся с земли, отряхнул снег с чёрного пальто и двинулся по лесу к полуторке, спрятанной на грунтовой дороге неподалёку от кунцевской дачи Хозяина. Пока что – дачи Хозяина. Раз Ежов исполнил всё порученное, никакие дачи Иосифу Сталину очень скоро не понадобятся вовсе.

А вот он сам, Фёдор Верёвкин, намерен был сейчас ехать именно на дачу. Не на свою собственную, правда. Своими он не обзавёлся. А вот его бывший патрон, Глеб Иванович Бокий, дачей владел. Даже после его ареста туда никого не вселили – словно бы оставили за ним. Чем Фёдор Степанович, уж конечно, воспользовался. Во-первых, он хранил там свой реквизит: все те атрибуты, что требовались ему для проведения пяти обрядов. А, во-вторых, там же проживал в течение минувшего года Никита Озеров, владелец домика в Черкизове и страшный дурак.

В Кучино-то бывший сотрудник проекта «Ярополк» Верёвкин и планировал теперь поехать. К грядущим событиям следовало хорошенько подготовиться. А где это было сделать, как не там: на территории опустевшей дачной коммуны?

Так что и по сей день Бокий продолжал помогать своему бывшему подчинённому, который совсем недавно сделался причиной его настоящей смерти – а не той, мнимой, объявленной официально. Плохо было только, что Глеб Иванович так и не сказал ему, где находится сейчас его уникальная библиотека.

А ведь книги бывшего руководителя «Ярополка» ему, Верёвкину, ох, как нужны были! Возникли непредвиденные осложнения, когда он выполнял завершающее действо своего плана – то, в Комаровском овраге. Действо, которое должно было сделать его, Фёдора Верёвкин, неуязвимым для пули. Но в дополнении сделало его одержимым духом убийцы, чью казнь он решил воспроизвести: Василия Комарова, шаболовского душегуба. И лишь книги Бокия могли подсказать ему, как перестать быть двоедушником – теперь, когда не осталось в живых Антона Топинского, убитого им так опрометчиво рано. Вот уж нечего сказать – повезло!..