– Ну, предположим, – сказал он, – разузнать о готовящемся подписании союзного договора не так уж трудно. Достаточно иметь определенные связи в окружении государя. Так что давайте вернемся, сударь, к вашей личности. Вы изволили представиться магистром некого Ордена искупительной жертвы. И даже пообещали мне всё о нём рассказать. Так что – я весь внимание.

– Справедливо, – кивнул Магистр. – Но начать мне придется издалека. Вы, Петр Александрович, человек образованный, и наверняка помните, какое историческое событие случилось в мартовские иды 44 года до Рождества Христова.

– Убийство Цезаря, разумеется, – сказал Талызин. – Но к чему бы нам сейчас…

Он не договорил: осекся на полуслове. С его памяти будто сдернули завесу. И Петр Александрович испытал такое облегчение, что чуть было не хлопнул в ладоши – столь бы неуместным это ни казалось. Он вспомнил! Когда-то, еще мальчиком, он листал старинную книгу об оружии Древнего Рима. И на одной из иллюстраций там было изображено точь-в-точь такое оружие, каким препоясан был его мерзкий гость. Называлось оно Gladius Hispaniensis – испанский гладиус. Или, по-простому, испанский меч. Такими сражались когда-то легионеры Гая Юлия Цезаря. И лишь через четверть века после его смерти этим мечам пришли на смену более короткие, широкие и легкие клинки нового образца. Однако можно было не сомневаться: заговорщики под водительством Марка Юния Брута когда-то нанесли Цезарю двадцать три раны именно такими клинками.

6

Магистр заметил, куда глядит его собеседник. И удовлетворенно кивнул.

– Да, это подлинный gladius hispaniensis – мое личное оружие с давних времен, – сказал он.

Он выждал немного – ожидая, быть может, вопросов Петра Александровича. Но тот ничего не сказал: перевел взгляд с испанского гладиуса на оконные стекла, по которым потёками стекал дождь со снегом. И загадочный магистр продолжил говорить сам:

– Правда, это не тот меч, каким был убит Божественный Юлий. Однако он мог бы им быть. И, раз уж вы желаете узнать об искупительной жертве, то – вот вам для начала: Цезарь принес эту жертву восемнадцать с половиной столетий назад. Многие дивились тогда: почему он явился в сенат 15 марта – невзирая на бесчисленные предостережения о его готовящемся убийстве. А всё было просто: он лучше других знал, что должно произойти. И не собирался этому противиться.

Тут уж Петр Александрович не выдержал.

– Ну да, ну да, – подхватил он, – Юлий Цезарь знал, что теряет популярность среди римского народа. И он, чтобы передать власть над Римом своему внучатому племяннику Октавиану, добровольно позволил себя убить. Причем допустил, чтобы среди убийц оказался его незаконнорожденный сын – Брут. И какие там слова Бруту приписал Шекспир?

Талызин демонстративно откашлялся и процитировал с театральным пафосом:

And public reasons shall be rendered

Of Caesar's death.[1]

На деле никакого желания паясничать генерал-лейтенант не испытывал. По его спине как будто снова пробежали ледяные струи – такие же, как те, что бороздили сейчас оконные стекла. И он сам себе не мог бы объяснить, почему разговор с безумцем, именующим себя Магистром, повергает его в такой ужас. Произнеся свою насмешливую тираду, Талызин так и впился взглядом в породистое, с крупными чертами лицо ночного гостя. И Петру Александровичу показалось, что он видит перед собой не человека из плоти и крови, а оживленную чернокнижным колдовством древнюю статую. Наподобие Командора, явившегося, чтобы утащить в ад беспутного Дон Жуана. Аналогия эта усиливалась одним обстоятельством – столь странным, что Талызин не хотел даже думать о нем. А потом…

[1] Мы объясним, зачем для блага всех

Убит был Цезарь.

Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь». (Перевод М. Зенкевича).

5-6 декабря 1939 года. Ночь со вторника на среду

Москва. Подмосковье

1

– А потом этот самый магистр все мои сомнения развеял, – сказал Петр Александрович, а потом вдруг ни к селу, ни к городу спросил: – Вам известно, Скрябин, что такое звательный падеж?

Николай в первый момент опешил от подобного перехода. Рассказ Родионова-Талызина они все слушали, не перебивая; даже Вальмон проснулся и сидел на кровати возле Лары: подергивал ушами, будто вникая в слова бывшего генерал-лейтенанта. А теперь тот явно пытался увести их куда-то в сторону, вместо того чтобы раскрыть главное. Но всё же Скрябин ответил на вопрос, хоть без всякой охоты:

– Звательный падеж, или, по-латыни, vocativus – это особая форма имени какого-либо лица, которая используется для обращения к нему и его призывания. Например, в церковнославянском языке звательным падежом слова Бог будет – Боже, человек – человече, друг – друже.

– Вижу, вы знаете и латынь, и церковнославянский, – кивнул бывший генерал-лейтенант. – Тогда вы без труда поймете, в каком падеже стоит имя в той фразе, что стала притчей во языцех: «Et tu, Brute». Это он, тот самый вокатив! Цезарь не констатировал факт, что Брут оказался среди его убийц. Будь так, он употребил бы именительный падеж его имени: Brutus. Он взывал к своему отпрыску, дабы тот исполнил, что должно. То есть, принес бы в жертву своего природного отца – властителя Рима, пожизненного диктатора, готового погибнуть во имя будущей империи. А чтобы его племянник Октавиан Август сумел эту империю основать, Цезарь принял меры. И тогда же, как заверил меня Магистр, было основано сообщество, которое поставило себе цель: поддержание и сохранение империй. Сперва, конечно, Римской империи, но впоследствии – и тех империй, что стали наследовать Риму. Ну, а что касается моих мыслей насчет статуи Командора... Когда Магистр назвал мне своё имя, я понял, что видел этого человека прежде. Не в натуральном обличье – в виде мраморного изваяния. Знаете, кто это оказался?

Николай подумал минуту, потом сказал:

– Я бы предположил, что ваш гость назвался Марком Юнием Брутом. Но, судя по вашему описанию, его внешность больше соответствовала облику знаменитого соратника Цезаря: Марка Антония.

При этих словах Николая бывший генерал-лейтенант несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши, аплодируя. А вот Самсон издал громкий и недоверчивый смешок:

– Да ладно вам, товарищ Скрябин! Что же – этот типчик ещё во времена Древнего Рима жил? Сколько же лет ему было?

Похоже, с мыслью о том, что их теперешний гость жил во времена Павла Первого, Давыденко уже худо-бедно примирился.

И недоверие Самсона тут же поддержала Лара.

– А известно ли вам, – она повернулась к Родионову-Талызину, – что пресловутая фраза «И ты, Брут» была просто выдумкой Шекспира? Ни один историк о ней не упоминает!

– Не выдумкой, нет, – покачал головой рассказчик. – Хотя Шекспир, конечно, много чего присочинил о Юлии Цезаре в своей пьесе. Но позвольте мне кое-что вам процитировать и помимо Шекспира: «Храни и внимай, благочестивый царь, тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать». Знаете, откуда это?

– Вы процитировали строки из письма старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея великому князю Московскому Василию Третьему, – моментально ответила Лара; уж ей ли, выпускнице Историко-архивного института, было таких вещей не знать! – Эти слова старца и породили известную формулировку: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать».

Но Скрябина другое занимало.

– А вы не пробовали расспросить своих демонических ответчиков насчёт этого Магистра? – спросил он. – И насчёт правдивости его слов о возможном будущем России при Павле Первом?

Родионов-Талызин только головой покачал:

– Увы, способность вопрошать демонов и получать от них письменные ответы я обнаружил у себя уже позже. После того как сам изменился, приняв алкахест. Да и то обнаружил не сразу, а лишь когда император Павел… ну, вы понимаете. Так что, – он снова искривил губы в своей невеселой усмешке, – я не сумел выяснить: спас я Россию или просто попался на удочку безумца.