Однако с этим решением никакой спешки не было. Сперва следовало узнать, что сумеет выяснить его сын в пресловутой дачной коммуне. А в том, что Николай Скрябин туда отправится, товарищ Сталин не сомневался. Да и кое в чем ещё у него не возникало сомнений: юному своевольнику Скрябину требовался надёжный куратор в «Ярополке».

Хозяин снял трубку внутреннего телефона и коротко бросил Поскрёбышеву:

– Капитана госбезопасности Родионова ко мне!

3 декабря 1939 года. Воскресенье

30-31 июля 1936 года. Четверг и пятница

1

Николай Скрябин полагал: в «деле креста и ключа» он получил уже все сюрпризы, какие можно было. Однако он ошибался, как выяснилось. Когда воскресным утром они все собрались в его кабинетике на Лубянке: он сам, Лара, Миша Кедров и Самсон Давыденко – им сразу же доставили фотографии переснятой накануне страницы российского дворянского гербовника.

– Вот! – воскликнула Лара и торжествующе постучала пальцем по одному из фотоснимков. – Я была уверена, что запомнила правильно! Тот самый знак на гербе!

«Да и не на одном только гербе!» – тут же подумал Николай; однако сказать этого вслух он не мог. Обещание, данное им три с половиной года назад, оставалось в силе.

На небольшой, десять на пятнадцать сантиметров, матовой фотографии была запечатлена раскрытая старинная книга с дореволюционной орфографией. И то изображение, которое старший лейтенант госбезопасности на ней увидел, соответствовало не только автографу палача-имитатора. Дворянский герб в точности воспроизводила и та самая чугунная чаша каслинского литья, которую Николай видел в июле 1936 года на даче Глеба Ивановича Бокия.

Открытие это не то чтобы Скрябина удивило – скорее уж привело в недоумение. Кому могло понадобиться ваять из чугуна салатницу с крышкой, в точности повторяющую герб отнюдь не самого знаменитого семейства Российской империи?

– Герб рода Озеровых, – вслух прочёл Николай в верхней части сфотографированной страницы, а потом, не утерпел – прибавил с иронией: – Вот уж не думал, что обитатель того домика в Черкизове был дворянских кровей!

Впрочем, он тут же и смешался, замолчал. Вспомнил о том, что вчера они повидали достаточное количество крови Никиты Озерова. И вряд ли уместно было теперь отпускать подобные замечания. Но никто из группы Скрябина, казалось, его оплошности не заметил. А Самсон Давыденко, взяв снимок в руки, принялся громко читать описание герба:

– В щите, имеющем красное поле, изображены полтора креста серебряные. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом с дворянской на нем короною, на поверхности которой видна рука, в латы облеченная, с мечом, вверх подъятым. Намёт на щите красного и зелёного цвета, подложенный серебром. – Самсон перестал читать, поднял глаза на Лару: – А что такое намёт, Лариса Владимировна? На снимке всё черно-белое, ничего не понять.

– Это украшения на гербе: завитки справа и слева от шлема, – начала объяснять девушка. – Считается, что прародителями этих украшений стали лоскуты ткани, которыми во времена крестовых походов рыцари защищали свои шлемы от солнца. Наверняка переняли обычай сарацинских воинов. Ну, а уж потом в геральдике это трансформировалось в листья...

Она не договорила. В дверь скрябинского кабинетика постучали, и на пороге возник посетитель, явившийся с короткой запиской из архива «Ярополка». Принёс ответ на вчерашний запрос Николая о том, какого подозреваемого преследовал «гипнотизёр» Веревкин, когда будто бы провалился в ледовую полынью на Москве-реке. И, когда Скрябин прочёл написанное на листке имя, это уж и вправду оказался сюрприз так сюрприз!

– Родионов Сергей Иванович... – прошептал он и скомкал в кулаке записку.

А потом, ни слова больше не говоря, в два шага подошел к своему столу, снял трубку телефона и набрал номер Валентина Сергеевича Смышляева. Как Николай и рассчитывал, шеф «Ярополка» в это воскресное утро тоже находился на Лубянке.

2

Сергей Иванович Родионов почти не изменился за то время, что Николай его не видел. Смышляев сумел договориться, чтобы Скрябину разрешили посетить бывшего капитана госбезопасности во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, где тот занимал одиночную камеру уже без малого три года – с конца декабря 1936-го. Однако полученное разрешение распространялось только лишь на самого Николая: никто из следственной группы не должен был его сопровождать. И, разумеется, о допросе под протокол и речи не велось. Содержание этой беседы ни при каком раскладе не могло стать официальной частью материалов по пресловутому делу креста и ключа.

Николай хорошо помнил, при каких обстоятельствах случились их последние встречи тогда, летом 1936 года. Трудно было позабыть! 30 июля, в день, когда завершалась их с Мишкой практика в НКВД, этот человек пришёл в «библиотеку»: архив проекта «Ярополк». Скрябин и его друг, насквозь пропыленные, заканчивали расставлять по стеллажам последние папки, что находились у них в работе. И уже предвкушали, как вечером они пойдут пешком в Александровский сад, наедятся по дороге мороженого и смогут наконец-то вдохнуть воздуха, в котором не будет запахов сухого картона и особой фотобумаги.

– Считайте, – проговорил Родионов, – что ваша практика закончена. Оставьте всё, как есть, и на выход.

«Ну, вот, – у Коли противно засосало под ложечкой, – вскрылось, что я забрал домой те фотоснимки… Наверняка Родионов следил за мной не только во время моего посещения МХАТа, но и когда я ходил в Ленинскую библиотеку... Сейчас он поведет меня к Бокию, и уж тот...»

Однако Николай не успел додумать эту свою мысль. Её моментально перебила другая. Отец говорил ему, что есть негласное правило: те, с кем лично знаком товарищ Сталин, не могут быть ни арестованы, ни подвергнуты каким-либо репрессиям без его ведома. Но, едва Скрябин слегка успокоил себя этой мыслью, капитан госбезопасности Родионов произнес, обращаясь к нему:

– Кое-кто хочет с тобой повидаться. Машина у входа. Мы едем в Кунцево.

3

Коля Скрябин подумал, мысленно усмехнувшись: этот месяц выдался у него урожайным на посещение дач. Однако на Ближнюю дачу Хозяина ни один посторонний уж точно не проник бы незамеченным, сколько бы ни старался! Глухая стена высотой метра в четыре, выкрашенная в темно-зеленый цвет, наверняка охранялась по всему периметру. А на пропускном пункте у ворот двое парней в форме НКВД не только тщательнейшим образом проверили документы у капитана госбезопасности Родионова, но ещё и досмотрели чёрную «эмку», на которой он и Скрябин приехали. Даже под капот заглянули, не поленились. И это при том, что Сергей Иванович Родионов наверняка приезжал сюда не в первый раз.

Только после того, как проверка была завершена, ворота открылись, и чёрное авто въехало на территорию любимой дачи товарища Сталина.

При виде открывшейся картины у Николая мелькнула мысль: дача Бокия в Кучине выглядела богаче, чем здешнее жилище генерального секретаря ЦК ВКП(б). Приземистое одноэтажное здание, длинное, с крыльцом по центру, с несколькими верандами, выкрашенное в такой же зелёный цвет, как и ограда – казалось настолько скромным, что Коле пришло в голову: порой и районные амбулатории смотрятся авантажнее.

– Скоро надстроят второй этаж, – будто извиняясь, проговорил Сергей Иванович, явно заметивший, с каким выражением Коля разглядывает обиталище Хозяина. – Тогда дом будет попросторнее.

Юноша из вежливости покивал, соглашаясь, но про себя подумал: для самого Сталина это не будет иметь ровным счётом никакого значения. Для этого поразительного человека лишь одна вещь на свете представляла ценность: Власть, с прописной буквы. А всякий там показной блеск, вся мишура преходящей роскоши – что ему было в них?