Они вошли гуськом, почти что глядя в затылок друг дружке. И первые трое – те, что обладали молодецкой статью, – выступали, чуть ли не печатая шаг. На них не было наркомвнудельской формы, однако товарищ Сталин точно знал: эти три богатыря имели специальные звания по линии ГУГБ. Но сотрудники проекта «Ярополк» не имели права носить форму за пределами Наркомата.

А вот четвёртый посетитель, вошедший последним, хоть и тоже состоял в «Ярополке», являлся человеком сугубо штатским. Что по нему и видно было. Ростом и осанкой этот четвёртый похвастаться не мог; пиджак неловко топорщился на его немаленьком животике; и, в довершение всего, на носу у него красовались очки с толстенными линзами.

– Присаживайтесь, товарищи! – Сталин милостиво повёл рукой, указывая вошедшим на длинный стол с рядом стульев – за которым недавно сидел отец Николая Скрябина.

Первые трое уселись быстро и почти бесшумно. А вот полноватый очкарик ещё с полминуты суетился и ерзал на стуле, прежде чем кое-как угнездился на нём. Но, наконец, все четверо устроились рядышком друг с другом. И вперили в Хозяина одинаково выжидательные взоры.

Первыми тремя были те, кого Николай Скрябин в декабре 1939 года определил как главных подозреваемых по делу креста и ключа: Митрофан Прокофьевич Еремеев, простонародное происхождение которого не помешало ему стать выдающимся специалистом по части алхимии; гипнотизёр-месмерист Веревкин Федор Степанович; ясновидец Золотарев Василий Петрович.

Четвёртый же – очкарик без специального звания – был не кто иной, как Антон Топинский. И, пожалуй, именно его особые дарования представляли нынче для Хозяина наибольший интерес.

Товарищ Сталин помнил, как прошлым летом одаренный юноша Николай Скрябин рассказывал ему о двоедушниках. О людях, в теле которых, наряду с человеческой, жила вторая душа: демонская. И на этого одаренного юношу у Сталина имелись теперь большие планы. Однако кое-чего юный своевольник всё же не знал: существуют и другие люди – которые способны на недолгое время такие демонские души в себя принимать, как бы их вытягивая из прежних носителей.

И теперь Сталин перво-наперво обратился именно к нему – тому, кого он сам для себя окрестил «ловцом душ»: к Антону Топинскому, потомку польских шляхтичей, никогда не бывавшему в Польше и всю жизнь прожившему в Москве.

– Так что же, Антон Петрович, – вопросил Хозяин, – удалось вам найти подтверждение тому, о чем мы с вами в прошлый раз говорили здесь?

От Сталина не укрылось, что Топинский чуть помялся, прежде чем ответил:

– Так точно, товарищ Сталин, удалось!

И это «так точно» прозвучало столь неуместно в устах толстощекого очкарика, что Сталин едва не расхохотался. Впрочем, он смеялся лишь тогда, когда сам считал нужным. А потому теперь проговорил, лишь слегка изогнув одну бровь – выказывая лёгкую иронию:

– Но что-то вас, товарищ Топинский, смущает?

– Видите ли, – очкарик снова заерзал на стуле, и видно было, что ему хочется вытереть пот, который блестящими капельками выступил у него на лбу, – Глеб Иванович Бокий осуществляет в своей коммуне такие мероприятия, которым я не в состоянии дать однозначную оценку. Если он там проводит натуральные шабаши – это одно. А если это просто инсценировки...

Он запнулся на полуслове. Явно не решался озвучить предположение, что его непосредственный начальник, руководитель проекта «Ярополк», занимается самым обыкновенным шарлатанством.

– На этот счёт не волнуйтесь! – Сталин в успокаивающем, почти ласковом жесте поднял правую ладонь. – Есть человек, который в подобных вещах разбирается. И он совсем скоро составит своё мнение: является или не является ведьмовским шабашем всё то, что происходит на даче комиссара госбезопасности третьего ранга Бокия.

И тут вдруг заговорил человек, сидевший к Хозяину ближе остальных – даже и не подумал дождаться, когда его спросят:

– Моё мнение, товарищ Сталин: после того воздействия, которое я оказал по вашему поручению на Глеба Бокия, он должен был приложить все усилия, чтобы правильно исполнить все необходимые ритуалы. Так что, если у него ничего не вышло, он может об этом и не догадываться. Я хочу сказать: он может добросовестно заблуждаться относительно собственных действий.

Это произнес сотрудник «Ярополка», которого Сталин именовал про себя гипнотизером: Веревкин Федор Степанович, выпускник классической гимназии. Из этих четверых только он один способен был выражаться столь витиевато и заумно. Сталин подумал: придёт время – и этому наглецу разъяснят, как должны вести себя посетители на приёме у Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Но время это ещё не настало. И Хозяин изобразил, что не заметил эскапады Федора Веревкина.

– Нам неважно, что думает сам Бокий о результатах собственных действий. Нам, как большевикам-материалистам, требуется знать, какова объективная картина. – Говоря о них всех, как о материалистах, Сталин, конечно же, иронизировал; однако ни один из его посетителей даже лёгкого намека на улыбку себе не позволил, и это мимолетно порадовало Хозяина.

Он поднялся из-за своего стола и, сделав собеседникам знак, чтобы они продолжали сидеть, стал прохаживаться по кабинету. Горские сапоги из мягчайшей кожи делали походку Сталина совершенно бесшумной. Пройдя так перед посетителями раз пять или шесть, он повернулся к самому хмурому и озабоченному из них: Василию Золотареву. Хмуриться у того, пожалуй что, имелись основания. Ведь был он не из числа тех ясновидящих, которые промышляют предсказаниями будущего. Дар его имел другую природу. Он мог ясно видеть, кто именно из людей, попавших в поле его зрения, перешёл в ипостась двоедушника. И это ясное видение вряд ли доставляло ему удовольствие.

– А вы что скажете, товарищ Золотарев? – обратился к нему Хозяин. – Знаю, что вы наблюдали изменения в тех, кто бывал на даче комиссара госбезопасности Бокия. Но существует ли возможность их исцелить?

Василий Золотарев поглядел на генсека ВКП(б) вроде как с укором.

– На сей счет, товарищ Сталин, наверняка есть мнение у товарища Еремеева, – сказал он.

И снова Хозяин проигнорировал дерзость – перевёл взгляд на алхимика «Ярополка». А тот, казалось, только и ждал, когда к нему обратятся. Даже губы его растянулись в улыбке, когда он проговорил:

– Есть, есть чем похвастаться, товарищ Сталин! Та чаша, которую передал нам Никита Озеров, очень пригодилась: символ на ней не подвёл. Прав был Антон Петрович! – Он отвесил короткий поклон в сторону Топинского. – Такое зеркальное сходство с его собственным фамильным гербом оказалось именно тем, что нам требовалось. Емкость уже полна, и нам остаётся лишь дождаться подходящего момента, чтобы испытать в действии её содержимое.

Сталин одарил Топинского кивком, вернулся за свой стол и неспешно раскурил трубку. Он был доволен: эти четверо оказались правильным выбором для задуманного дела. Если его план получится реализовать... Если отыщется надёжный способ выявлять двоедушников... Если Топинскому удастся на время извлекать из них демонскую душу, а потом уничтожать её в себе при помощи эликсира, изобретённого Парацельсом и воссозданным теперь по его, Сталина, приказанию...

Впрочем, размышлять обо всём этом пока было рано. И он, обведя взглядом своих посетителей, произнес:

– Ну, что же, товарищи, не стану вас больше задерживать! Ведь нынче – суббота. И, стало быть, вскоре всем вам нужно будет отправляться в гости.

При последних словах он позволил себе улыбнуться в усы. И отпущенные визитеры, воодушевлённые хорошим настроением Хозяина, бодро повставали со своих мест и направились к выходу. Знали, сколь ответственное и небывалое поручение возложил на них Вождь.

А, между тем, комбинация с «коммуной» Бокия была для бывшего семинариста Иосифа Джугашвили всего лишь планом «а». У него, разумеется, имелся и план «б». Неспроста он вызывал сегодня для доклада отца Николая Скрябина. И не решил пока что, как он теперь поступит со своим порученцем – который выказал столь непозволительную косность ума.