– Присядь!

Невысокий человек, надевший, несмотря на летнюю жару, костюм и галстук, уселся. Но не пытался сам начать разговор. За время многолетнего знакомства с Хозяином он прекрасно усвоил, что тот предпочитает задавать вопросы и получать ответы, а не слушать чужие умствования. Этим давним знакомцем товарища Сталина был отец новоиспеченного младшего лейтенанта госбезопасности Скрябина. Но, конечно, всему советскому народу он был известен под другой фамилией: партийным псевдонимом, которым он пользовался с 1919 года.

– И как там наши товарищи? – осведомился Иосиф Виссарионович – всё так же стоя к посетителю спиной.

Впрочем, тот – даже не видя лица Хозяина, по одному наклону его корпуса и положению рук – мгновенно понял, насколько волнует товарища Сталина ответ на этот вопрос, заданный вроде бы с иронической интонацией.

– Как вы и рекомендовали, товарищ Сталин, я общался главным образом с Зиновьевым, – заговорил Колин отец, раскрывший для чего-то свою записную книжку и сверявшийся с записями в ней – как будто он и так не знал назубок всё то, что намеревался сообщить. – Вы были правы: Каменев лишен самостоятельности и во всем Зиновьева слушает. Так вот, я объяснил Зиновьеву, что он обязан компенсировать тот урон, который нанес партии, когда вздумал организовать оппозицию. Что партия готова простить его, но взамен он обязан оказать партии полное и безоговорочное содействие.

– И что он ответил на это?

– Долго ныл, – сталинский сановник усмехнулся. – Говорил, что с 1903 года знал Ленина, что был большевиком, когда я еще за партой сидел. Но, главное, просил не заставлять его оговаривать себя.

– Оговаривать? – переспросил Хозяин вроде как в удивлении, и даже брови поднял.

– Он так сказал. – Его собеседник еще раз сверился с записями в своей книжке, подтвердил: – Да, Зиновьев употребил именно это слово. А я, разумеется, ответил ему, что никаким оговором тут и не пахнет. Пусть даже он и не входил в прямой сговор с Троцким – всё равно их с Каменевым деятельность была объективно на руку и Троцкому, и другим нашим злейшим врагам. И теперь у этих двоих горе-оппозиционеров есть только один способ спасти свои жизни: сделать то, что нужно партии. То есть, помочь нам организовать открытый процесс, на котором полностью и абсолютно будет разоблачен звериный лик наших врагов.

– Всё верно, молодец. – Хозяин удовлетворенно кивнул, по-прежнему глядя в окно. – Он побеседовал с Каменевым?

– Да, Зиновьев имел с Каменевым серьезный и долгий разговор. И в итоге… – Колин отец впервые за время этой беседы замялся: ему явно не очень хотелось говорить, что именно решили в итоге двое старых большевиков.

– И что в итоге? – поторопил Хозяин; он наконец-то отвернулся от окна и теперь смотрел, не мигая, своими темно-янтарными глазами на мужчину за столом.

– Зиновьев и Каменев объявили, – нехотя произнес отец Николая Скрябина, – что они согласны дать на суде показания. Но сказали, что сначала вы, товарищ Сталин, должны подтвердить им свои обещания в присутствии Политбюро в полном составе.

– Я им должен?! – Казалось, Хозяин развеселился настолько, что прямо сейчас примется хохотать, да так, что будет хлопать себя ладонями по ляжкам и даже утирать слезы.

Его собеседник весь подобрался, чувствуя, что его спина под пиджаком начинает покрываться липким потом, но не решался произнести ни слова, пока Сталин впрямую не потребует от него этого.

Однако тот никаких более слов не потребовал.

– Впрочем, – проговорил он, разом становясь серьезным, – долг платежом красен. – Хозяин знал немало русских пословиц и гордился этим. – И если я что-то должен, то заплачу сполна.

Отец Николая Скрябина при этих словах непроизвольно оглянулся на двери сталинского кабинета, как если бы намеревался вскочить со стула и устремиться отсюда прочь. И отчётливо расслышал шелест шелковых штор на окне, развеваемых лёгким сквозняком.

– А теперь – о другом деле, – совершенно иным тоном – легким и деловитым – проговорил Сталин.

Колин отец перевел дух, боясь поверить, что гроза миновала. И чуть ослабил бдительность – из-за чего несколькими минутами позже ему предстояло совершить самую серьезную в жизни ошибку.

– Слушаю вас, товарищ Сталин, – сказал он, готовясь писать в своей книжке.

Однако Хозяин жестом показал ему, что никаких записей делать не нужно, и уселся за столом напротив него – в позе расслабленной, почти вальяжной.

– Ты ведь знаешь, кто такой Глеб Бокий? – задал Хозяин непонятный вопрос: кто же не знал этого человека – начальника спецотдела НКВД, и, главное, нового руководителя проекта «Ярополк»?

Колин отец только склонил утвердительно голову, не сводя глаз с Хозяина – явно ожидая, что тот скажет дальше.

– И ты знаешь о его дачной коммуне? – задал еще один вопрос Иосиф Виссарионович.

Вот тут с ответом было не всё просто. Знать-то высокопоставленный сановник о ней, конечно, знал. Но вот до какой степени следовало демонстрировать это свое знание Хозяину?

– Кое-что мне о ней известно, – проговорил Колин отец, и товарищ Сталин таким ответом вполне довольствовался.

– Ну, так вот, – сказал он. – Хочу тебя предупредить. Я знаю, что твой сын Николай скоро отправится на летнюю практику в НКВД, и будет там служить под началом Бокия. Так ты обязательно скажи Николаю, чтобы он ни под каким видом не ездил на дачу Бокия в Кучино! Как бы тот его ни зазывал.

– Хорошо, непременно передам ему это.

Колин отец был удивлен, почти обескуражен подобной заботой, но, конечно, ничем этого не выдал. Он собирался задать свой вопрос. И, увы, не догадывался, что из-за вопроса этого и карьера его, и сама жизнь повиснут на волоске.

– Ну, вот и договорились, – весело произнес Иосиф Виссарионович и слегка прихлопнул ладонью по столу – явственно давая понять, что беседа окончена.

Но, похоже, сам дьявол затуманил рассудок его собеседнику: тот ухитрился не понять, что ему пора уходить, и продолжал сидеть за столом.

– Какие-то еще неясности? – поинтересовался Хозяин, видя, что его сановник мешкает.

– Да, товарищ Сталин. Хотелось бы получить распоряжения относительно дальнейших действий с Зиновьевым и Каменевым. После окончания процесса они явно не смогут оставаться во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, но и отправлять их в лагерь, как простых заключенных, было бы, вероятно, не совсем правильно. И тот, и другой – страшные болтуны. Мало ли чего они наговорят другим заключенным и кого ещё своей болтовней испортят? Так что, вероятно, уже сейчас нужно решить, что мы с ними будем делать.

Хозяин резко откинул голову, а пальцы его левой руки, в которой была трубка, внезапно разжались, отчего курительный аксессуар со стуком упал на стол.

– Что будем делать? – переспросил он; и ровно на один миг глянул на сановника своим истинным – тигриным – взглядом.

Его собеседник тотчас понял всё. И готов был откусить себе язык за свою глупую тираду, но это уже не спасло бы дела. Хозяин же тотчас отвел глаза, поглядел на свою трубку и выговорил медленно:

– Я думаю, найдутся люди, которые этот вопрос решат. Тебе не нужно о том беспокоиться. Ты проделал большую и сложную работу, устал, и тебе стоит съездить в санаторий – как следует отдохнуть. Так что оставь все дела на своих заместителей, а сам с первого числа и поезжай. Вернешься как раз к началу процесса.

3

После ухода посетителя и пяти минут не пришло, как в кабинете заверещал зуммер внутреннего телефона. Товарищ Сталин встал из-за посетительского стола, подошёл к аппарату, снял трубку.

– Они здесь, – донесся до него сухой, бесстрастный по-секретарски, голос Поскрёбышева.

И Сталин, хоть сам этих четверых и вызвал, в раздражении постучал трубкой о стол. А потом ещё помолчал секунд пять, прежде чем выговорил:

– Пусть заходят!

И тотчас уселся за свой стол – знал, что почти все посетители будут высокорослые; незачем ему было вставать с ними рядом даже ненадолго.