И вот теперь, сидя ранним воскресным утром на своей кухне, в Доме Жолтовского на Моховой, 13, Николай без всякой радости сказал самому себе вслух:

– Ну, вот, поздравляю: тебе, считай, уже двадцать три года!

За ночь он поспал не более четырех часов и проснулся с тяжёлой головой и с темно-серыми тенями под глазами. Он вызвал бы сразу же служебную машину и поехал на Лубянку – Наркомат внутренних дел работал без выходных. Однако он условился с Ларой, что заедет за ней без четверти девять утра, и они вместе отправятся на площадь Дзержинского, где их будут ждать Михаил Кедров и Самсон Давыденко. А проснулся Николай, когда ещё не было шести. Так что ему предстояло как-то скоротать время до нужного часа. И он, сварив себе крепчайший кофе и сделав несколько бутербродов с сыром и копченой колбасой, уселся за кухонный стол. Под потолком ярким жёлтым светом сияла люстра, а за окном царила непроглядная зимняя тьма.

Следом за Николаем на кухню вышел, потягиваясь со сна, его кот Вальмон: роскошный белый перс. На морде котофея явственно читался вопрос: «А ты, хозяин, часом, не ополоумел? С какой это радости тебе вздумалось подниматься в такую несусветную рань?»

Впрочем, к ноге своего человека он всё-таки подошёл, требовательно об неё потерся. Скрябин вздохнул и полез в холодильник за ливерной колбасой: красавец котяра уж точно не собирался оставаться без угощения.

И, пока перс, склонившись над своей миской, уминал порезанный кружочками ливер, Николай тоже приступил к раннему завтраку. Он прихлебывал кофе и отщипывал небольшие кусочки от бутербродов, отправляя их в рот, а сам припоминал всё то, что он узнал накануне. Думал о потенциальных реципиентах – тех, кто мог стать сосудом для вернувшегося душегуба. Старшему лейтенанту госбезопасности даже не требовалось сверяться с личными делами бывших сотрудников «Ярополка» – он и так помнил все детали почти наизусть.

Вчера Скрябин и его спутники заехали ненадолго в НКВД, воротясь из Бутова. И к тому моменту уже пришли известия относительно Митрофана Еремеева, которого Николай условно считал своим первым подозреваемым. Наряд нарковнудельцев, отправленный к нему в подмосковную деревню, вернулся ни с чем. Не только его самого не удалось найти по указанному в личном деле адресу – вместе с Митрофаном Прокофьевичем пропал и его брат, Тимофей Прокофьевич, колхозный автомеханик. Председатель колхоза уже два дня не мог его доискаться и в затейливых выражениях высказал сотрудникам НКВД всё, что он о Тимофее Еремееве думал.

Братья жили бобылями, оба – никогда не были женаты. С соседями почти что не общались. И никто не мог ничего сказать о времени их исчезновения, а тем паче – о нынешнем местонахождении. Скрябин сразу же отдал распоряжение разослать ориентировку на братьев Еремеевых по всем отделениям милиции Москвы и Московской области. Но теперь шептал едва слышно, замерев над тарелкой с бутербродами:

– Зря только время потратим... Если Еремеевых найдут, можно будет гарантированно утверждать: Митрофан Прокофьевич – не тот, кто нам нужен. А если он и был тем шустриком, никакая милиция не отыщет ни его самого, ни его брата.

И всё же Николай хотел отправить сегодня в дом Еремеевых не только психометрика Андрея Назарьева, но и ещё одного своего коллегу: Святослава Данилова. Даром, что ли, тот числился первейшим знатоком алхимии в проекте «Ярополк» (а, стало быть, и во всём СССР). Николай отлично помнил, что Митрофана Еремеева комиссовали из ГУГБ из-за частичной потери зрения после неудачного алхимического опыта. И, если уж кто-то и сумел бы добыть алкахест для изображения пятиконечного креста, так это он. Данилов же смог бы сказать наверняка: имеются ли в подмосковном деревенском доме признаки того, что там пытались воссоздать открытие великого Парацельса?

Однако существовала и ещё одна деталь, которую Николай не имел права сбрасывать со счетов.

Кто-то обработал Антона Топинского так, что тот не оказал сопротивления своему убийце. И этот же «кто-то» сумел заставить несчастного Никиту Озерова спокойно стоять на краю оврага в ожидании пули. А Веревкин Федор Степанович, подозреваемый номер два, обладал ярко выраженным, хотя и не уникальным даром: воздействовать на психику людей, прикасаясь к ним. Да, ещё за средневековыми ведьмами признавали способность осуществлять внушение при телесном контакте. А полтораста лет назад Франц Месмер дал подобному дару научное объяснение, разработав теорию животного магнетизма. Однако сие отнюдь не означало, что каждый встречный и поперечный способен такое воздействие оказывать.

– А главное, – произнес Николай довольно громко и поднялся из-за стола, чтобы налить из кофейника вторую чашку кофе, – нет никаких достоверных свидетельств, что вы, уважаемый Федор Степанович, и вправду утонули в Москве-реке три года назад.

Николай подумал даже: если бы ему самому потребовалось инсценировать собственную смерть, он бы поступил так же – изобразил утопление подо льдом, заранее спрятав в нужном месте акваланг. Дешево и сердито. Конечно, был подозреваемый, которого Веревкин преследовал, когда якобы утонул. Но – что стоило человеку, обладавшему даром внушения, убедить подозреваемого пуститься в бегство по нужному маршруту? Скрябин ещё накануне запросил данные о том задержании, и сегодня рассчитывал их получить.

Однако оставался ещё и третий субъект: золотарь-Золотарев, Василий Петрович, которому позволили уйти из «Ярополка» по собственному желанию, поскольку он будто бы утратил имевшуюся у него способность к ясновидению. Скрябин точно знал: существуют тесты, позволяющие удостовериться в наличии у кого-либо подобных способностей. Но ни один тест не смог бы подтвердить или опровергнуть факт их утраты. Если человек захочет подобную утрату симулировать, сделать это будет куда проще, чем нырять с аквалангом в ледяную воду.

– А тем более – нырять в иную субстанцию!.. – Николай скривил в усмешке губы.

Вспомнив о том, в чём будто бы утонул сотрудник Мосводоканала Золотарёв, Скрябин отодвинул тарелку с бутербродами: у него разом пропал аппетит. И ведь предстояло ещё разыскивать бывших сослуживцев Василия Петровича и расспрашивать их о деталях того происшествия, случившегося два с половиной года назад!

И тут Николая словно подбросило, так что он чуть было не пролил себе на брюки остатки кофе из чашки. Как же он не подумал об этом с самого начала! Мало того что все три его подозреваемых являлись беглецами – по тем или иным причинам покинули «Ярополк». Так ведь был ещё и четвертый беглец – Антон Петрович Топинский, мнимый Фурфур и обладатель не указанного в личном деле дара. Или, скорее – обладатель дара, сведения о котором из его дела изъяли. Кто, спрашивается, мог такое устроить? Даже у Бокия подобных полномочий не имелось. Да и потом, Топинский совершил свой побег уже в ноябре 1937 года: в тот самый день, когда Глеба Ивановича Бокия расстреляли.

– Ну, – прошептал Николай, – если личное дело Топинского решил прошерстить Ежов, он об этом уже ничего не расскажет... Как бы узнать, что этих четверых связывало?

И он, покачав головой, одним глотком допил остывший кофе, поморщился и с громким стуком поставил чашку на блюдце. Вальмон, умывавшийся после непривычно ранней трапезы, даже подскочил от неожиданности при этом звуке. А потом, коротко и возмущенно мяукнув, потрусил из кухни прочь. На своего человека даже не оглянулся. Наверняка направился в спальню – досматривать сны на опустевшей хозяйской кровати. И Николай, даже не устыдившись этого, позавидовал собственному коту. Уж он-то наверняка не терзался сейчас всякими заковыристыми вопросами!

А между тем кое-кто с легкостью ответил бы на последний вопрос Николая Скрябина, если бы только пожелал. Объяснил бы, что связывало четверых неразъясненных беглецов. Причём сделать это мог бы ещё три с половиной года назад.

2

Субботний день 27 июня 1936 года выдался жарким, и воздух в кремлевском кабинете товарища Сталина к трем часам пополудни стал похож на горячий овсяный кисель. Так что при появлении посетителя Хозяин не стал усаживаться за стол: остался стоять возле окна, откуда – из распахнутой форточки – приятно тянуло легким ветерком. А вошедшему махнул рукой, в которой была зажата трубка – указал на длинный ряд стульев, стоявших возле стола для заседаний: