– Думаю, – сказал тогда Митрофан, – ты в своём нынешнем состоянии можешь только всё усугубить для Ивана. Он и без того растёт как бы не от мира сего. А под твоим воздействием ещё, чего доброго, и вовсе умом двинется.

И впустую Татьяна пыталась тогда возражать. Зря говорила, что тот, кто наложил чары на неё и на Петра Эзопова, уж точно не допустил бы хоть какого-то вреда для Иванушки. Митрофан был неумолим: или она немедленно уедет из города вместе с Петром Филипповичем, или делу об убийстве купца первой гильдии Кузьмы Алтынова будет дан законный ход.

Иван Алтынов успел уже истерзаться угрызениями совести по поводу того, что побудил Валерьяна звать на помощь долгорукого колдуна. Сколько времени оказалось потрачено впустую! Сколько всего было совершено зря! Иван испытывал такое ощущение, будто он проглотил камень, и не маленький, как пропавший чёрный бриллиант, а размером с булыжник. И, почти сам того не замечая, купеческий сын изо всех сил прижимал перетянутую бинтом ладонь к солнечному сплетению.

– Отец! – звал Валерьян. – Батюшка, Кузьма Петрович!

Никакого ответа.

– Батюшка, это Валерьян – ваш сын! Ваш – и Мавры Топорковой!

Хоть бы что! У Ивана даже глаза начали слезиться, так пристально он всматривался в сумерки. Но он лишь видел, как рваные тени, до этого маячившие в отдалении, словно бы начали спотыкаться на ходу, устремляя своё движение к двум живым людям, посмевшим поднять крик в их владениях. Валерьян тоже наверняка заметил это: голос его в конце каждого возгласа срывался на паническую фистулу. Ивана донимало желание сказать ему: хватит, бесполезно; и всё же он молчал – только давил рукой на камень у себя в подреберье.

А потом что-то произошло. Валерьян ни с того ни сего рухнул на колени (на миг Ивана охватила оторопь: он решил, что дядя-кузен устроил перед ним коленопреклонение) и принялся обеими руками рыть землю, словно пёс в поисках спрятанной кости. Иван подхватил с земли лампу, поднял её высоко над головой, и почти тотчас Валерьян вскочил на ноги и победно вскинул руку. На его перепачканной грязью ладони испускал длинные искры сиявший мелкими гранями бриллиант.

– Нашёл?! – Иван Алтынов едва мог поверить собственным глазам.

– Нашёл, – подтвердил Валерьян Эзопов со странно насмешливой интонацией, а потом прибавил: – Помни о том, что ты мне пообещал, Ванятка на белой лошадке!

И после этого кулём повалился наземь, бриллиант, впрочем, не выпустив: стиснув его в кулаке. Иван кинулся к родственнику, стал трясти его за плечи, но с минуту или даже более того ничего не происходило. А потом Валерьян вдруг резко сел на земле, как если бы его внезапно разбудили во время глубокого сна.

– Что? – спросил он Ивана. – Почему ты так на меня смотришь?

– Ты ничего не помнишь. – Это не был вопрос.

Да и о чём тут было спрашивать? Только один человек на свете мог назвать Ивана Алтынова вот так – Ваняткой на белой лошадке. Так что по всему выходило: купец-колдун всё-таки не оставил без внимания призывы своего незаконнорождённого отпрыска. Только оказать ему помощь он предпочёл не извне, а, так сказать, изнутри.

– Погляди, что у тебя в правой руке! – велел Иван.

А сам вытащил из-за пояса брюк красный гримуар. И протянул книгу своему родственнику, который с нескрываемым изумлением разглядывал драгоценный камень, лежавший у него на ладони. В предрассветных сумерках бриллиант казался не чёрным, а серым – как серыми выглядели и те рваные силуэты, которые явственно приближались к Ивану Алтынову и Валерьяну Эзопову.

Валерьян Эзопов дураком самого себя отнюдь не считал. И хорошо понимал, почему вышло так, что он внезапно лишился чувств – здесь, на Духовском погосте. Это был совсем не тот нервный обморок, какой случился с ним давеча в доме Алтыновых. Тогда-то Валерьян памяти не лишился, а в этот раз, когда пришёл в себя, не мог припомнить – хоть убей! – каким образом последний камень оказался зажат у него в руке. Тут и сомневаться не приходилось: на время он сделался одержим духом своего незаконного отца Кузьмы Петровича Алтынова. И открытым оставался для Валерьяна лишь один вопрос: покинул ли этот дух его теперь? Или просто укрылся где-то на самом донышке его, Валерьяна, сознания? Чтобы потом вынырнуть наружу в любой удобный для себя момент. Выскочить, словно чёрт из табакерки.

Впрочем, у них с братцем Иванушкой совсем уже не оставалось времени в запасе. И если они рассчитывали всё-таки обратить вспять тот обряд, который Валерьян столь самонадеянно осуществил накануне, приступать следовало немедленно. А все размышления и сомнения можно было отложить на потом. Если, конечно, это потом настанет для них двоих. Валерьян даже в предрассветных сумерках не мог не заметить, на что – на кого – безотрывно глядит сейчас Иван Алтынов.

Валерьян раскрыл красный гримуар на той странице, которую его кузен-племянник загодя заложил голубиным пёрышком. И, взяв в другую руку лампу, сначала просто пробежал глазами тот текст, который ему надлежало произнести. Без подготовки, с листа, читать заклятие vice versa – задом наперёд – Валерьян не рискнул бы.

– Поторопись! – крикнул ему Иван.

И по его напружинившимся мышцам, по тому, как он стиснул ручку косы, Валерьян мгновенно понял: их мёртвые гости уже совсем близко. Однако даже не повернул головы, дабы проверить, где именно они сейчас. Странное чувство, походившее то ли на прострацию, то ли на экстаз, охватило Валерьяна. И он начал произносить слова, каждое из которых словно царапало его язык и забивало ему уши, так что он сам себя едва слышал. А Иван Алтынов между тем вскинул свою косу и застыл, чуть отведя её назад и слегка согнув колени.

Иван видел, когда листал гримуар, что латинский текст, который Валерьяну надлежало проговорить в обратном порядке, занимал не более одной страницы. Однако сейчас купеческому сыну казалось, что обратное заклятие выходит из уст его дяди-кузена столь медленно-тягуче, словно оно состоит из густой патоки. Или – хуже того – из застывающего клейстера. Слова как бы прилеплялись одно к другому – не желали отлетать в воздух.

А между тем первая из рваных теней, чьё внимание они с Валерьяном к себе притянули, уже появилась рядом с алтыновским склепом. То был мужик лет сорока: с широкими плечами, с большой проплешиной на круглой башке. Эту башку Иван снёс ему в один миг, стараясь не думать о том, мог ли он знать её обладателя, когда тот был ещё жив.

Следующий гость оказался куда более мелким – почти тщедушным. И вот его-то Иван мигом припомнил! А припомнив, едва не опустил косу. Однако стыд, который был памятен ему после его промедления с Маврой, удержал купеческого сына от этого. Когда-то – для самого Ивана Алтынова уже очень давно – сей тщедушный господин, звавшийся Василием Галактионовичем Сусликовым, сделался домашним учителем Иванушки, когда того отчислили из гимназии. И надо же было такому случиться: теперь именно он объявился здесь! А Иван даже и не знал о его кончине.

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – прошептал купеческий сын, вспомнив фразочку, которую от Василия Галактионовича перенял, и снова взмахнул косой.

Только чудо заставило его чуть придержать руку: при упоминании Пифагоровых штанов тщедушный господин вскинул на Ивана хоть и мутноватые, но совершенно не мёртвые глаза.

– Что? Что вы говорите? – вопросил он заплетающимся языком.

Бывший домашний учитель Ивана, невесть как забредший в предрассветный час на Духовской погост, явно был вусмерть пьян. Но столь же явно он был жив.

– Чёрт, вот чёрт!.. – пробормотал Иван, холодея при мысли о том, что едва не прикончил изуверским способом своего бывшего ментора.

А тот вдруг запнулся на ровном месте, повалился на бок, да так и остался лежать – даже не попробовал подняться. Мало того, ещё и свернулся калачиком, оказавшись под раскидистым кустом сирени. И почти мгновенно захрапел. Как ему удалось добраться сюда целым и невредимым, представляло собой абсолютную тайну. Иван подумал: быть может, ходячим мертвецам пришёлся не по нутру густой сивушный дух, которым даже с такого расстояния разило от учителя? Или – правду говорят: у всех пьяных есть свой ангел-хранитель?