20–21 августа (1–2 сентября) 1872 года.

Воскресенье переходит в понедельник

– Думаю, вы и сами уже поняли, что исчезновение госпожи Полугарской – продуманный спектакль, – сказал Иван, повернувшись к Агриппине Федотовой. – И постановщик хотел создать видимость, будто кто-то посторонний получил доступ ко всем усадебным ключам. Или, возможно, к какому-либо конкретному ключу. Я только не могу постичь, с какой целью была осуществлена эта постановка.

«И почему её завершающий этап совпал с моментом, когда в Медвежий Ручей приехала Зина», – прибавил он мысленно.

Минуту назад они с Агриппиной Ивановной разрешили Афанасию Петровичу Воздвиженскому отправляться домой. Тот припустил прочь такой резвой рысью, словно вновь пытался догнать почтового голубя. Так что теперь лишь они двое оставались возле зиявшего в ограде просвета.

– Чтобы это постичь, тебе, Иван Митрофанович, надобно попасть в усадьбу, – заметила Агриппина. – Очень жаль, что Прасковья так сглупила! Нам её помощь сейчас ох как пригодилась бы!

Зинина бабушка прищурила свои чёрные, темнее подступающего вечера, глаза и оглядывала теперь усадебную ограду – явно прикидывала что-то.

– А вы не думали о том, – спросил Иван, – что с заходом солнца вся эта катавасия может прекратиться сама собой? Если тут лютует солнечный огонь-Сварожич, то срок его полномочий должен бы истечь после заката.

Агриппина только головой покачала.

– Но вы в это не верите, – констатировал Иван.

– Не верю, – признала Зинина бабушка. – Те силы, которые тут пробудились, вряд ли просто возьмут, да и снова уснут.

– Хорошо, но вы ведь говорили: каждый вечер в Медвежьем Ручье уже много лет проливается дождь. Так, может, если он будет и сегодня, то стены огненной ловушки в нём просто растворятся? Даже если эта ловушка никуда не денется, когда солнце зайдёт.

– Если дождь будет и сегодня… – повторила за ним Агриппина, потом сказала: – Сомневаюсь я, что он пойдёт сам собой. Но есть способы ему поспособствовать. Возвращаемся к воротам!

Зина до сумерек сидела в столовой возле одного из окон, выходивших во двор. Это окно – как и другие в доме – было закрыто на все шпингалеты. Что, впрочем, не помогало: жара уже пропитала всю усадьбу насквозь. Сочилась изо всех стен. И даже подоконник, на который дочка священника опиралась локтями, был горячим, как заверения лжеца.

Но девушка от окна не отходила – ждала возвращения Николая Павловича. А ещё ждала дождя, который должен был пойти после заката. И, разумеется, ждала, не произойдёт ли чудо: не появится ли возле дома Ванечка?

Рядом с ней сидел в полудрёме на подоконнике Эрик Рыжий. Тоже ждал. Но ни того, ни другого, ни третьего они не дождались.

Узреть им предстояло иное.

Когда часы на лестнице пробили девять раз – хрипло, ржавым басом, – в конце двора воздух пошёл вдруг змеистой зыбью. В той стороне находился ледник, куда поместили тело Левшина-старшего. И стояли вразброс хозяйственные постройки, где сейчас, вероятно, никого из прислуги не было. Так что никто, кроме самой Зины и Эрика, не увидел, как от земли примерно на высоту человеческого роста начали подниматься яркие, будто осенние цветы, сполохи света. То есть это поначалу девушка решила, будто видит свет. Но быстро осознала свою ошибку: из-под земли змеиными языками начал сочиться огонь.

Зина охнула и отпрянула от окна – уже представляя себе, как пламя побежит вприпрыжку по сухой траве и в мгновение ока доберётся до стен дома. В ушах у девушки снова зазвучали слова утреннего пророка-невидимки: «Вы все изжаритесь заживо!» А Эрик Рыжий, который до этого лежал, подвернув под себя лапы, резко вскочил, выгнул спину дугой и даже не мяукнул – издал низкое протяжное гудение. Шерсть его поднялась дыбом, и кот иллюзорно увеличился в размере раза в полтора. Явно приготовился устрашать неведомых недругов.

Однако никаких огневушек-поскакушек во дворе не появилось. Этот огонь, как ни странно, ничего не поджигал, по крайней мере – пока. Сухая трава, которой он касался, просто-напросто чернела – не загоралась, а белёные стены ледника всего лишь покрывались сажей.

– Любаша! – крикнула было Зина. – Нужно предупредить…

Но закончить фразу она не успела. Во-первых, языки пламени сами собой втянулись обратно в землю, не причинив сколько-нибудь существенного вреда. А во‐вторых, девушке послышалось, что на небольшом отдалении, где-то на краю усадьбы, возник влажный шелест: шум дождя. И она затаила дыхание, ловя эти звуки.

Агриппина Федотова держала в руках вылепленного ею глиняного человечка. Выглядел он так, что ухмылялись и городовые, полулежавшие на траве возле усадебных ворот, и Алексей, который сидел, устало ссутулившись, на облучке тройки. Да и сам Иван Алтынов едва подавил смешок, когда получасом ранее Зинина бабушка изваяла этакую фигуру из глины, за которой пришлось ехать к гончару в Троицкое. Купеческий сын при виде действий Агриппины поначалу решил: та вознамерилась создать подобие голема. Однако он не угадал.

Впрочем, не угадал он и насчёт другого. Огненная завеса, окружавшая Медвежий Ручей, после захода солнца никуда не исчезла – всего лишь перешла в другую ипостась. Теперь она являла собой слой огня, который горел, ничего вокруг не сжигая. И потому не было ни малейшей надежды, что он погаснет, когда иссякнет то, что его питает. Пожалуй, ширина новой огненной завесы составляла не более двух-трёх вершков; однако поднималась она так высоко, что верхушки вековых лип, росших рядом, просвечивали сквозь лучезарную чадру. Иван, быть может, счёл бы эту картину красивой – если бы от жара, источаемого огненной стеной, у него не начали слезиться глаза.

Ошибся он в своих расчётах и когда надеялся на ночной дождь в усадьбе. Никакие осадки на землю не пролились – как и предполагала Агриппина. Однако теперь она явно собиралась исправить положение.

Глиняная фигура, которую Зинина бабушка положила на небольшой травяной пригорок, размером была примерно с новорождённого младенца. Однако изображала она вовсе не ребёнка: являла собой уменьшенную копию взрослого половозрелого мужчины. Хотя, конечно, не вполне пропорциональную: с фаллосом таких размеров, что он вздымался вверх на добрых пол-аршина. Как видно, такое оснащение мнимого голема составляло неотъемлемую часть Агриппининого обряда.

Рядом с глиняным человечком, явно страдавшим приапизмом, Зинина баушка поставила деревянную шайку, до краев наполненную водой. Позаимствовала её на постоялом дворе в Троицком, где они сняли для себя комнаты. И теперь, бережно взяв псевдоголема двумя руками, она его в эту шайку погрузила – опустила на самое дно. А потом, несказанно удивив Ивана, начала голосом плакальщицы приговаривать:

– Ой, Герман, Герман! Умер Герман от засухи ради дождя! [17]

Купеческий сын с трудом удержался, чтобы не спросить, почему она нарекла маленького Приапа именно Германом? Но прерывать ведунью явно не следовало ни под каким видом. Тем более что по лицу её потекли самые натуральные, неподдельные слёзы. Вытащив так называемого Германа из воды, она подержала его несколько секунд над шайкой, а потом утопила повторно – с той же присказкой. После чего совершила это действо ещё раз. И ещё. И ещё.

Поначалу ничего не происходило. И купеческий сын решил уже: обряд Агриппины не принёс никакого результата. Но после шестого или седьмого погружения глиняного человека в воду ощутил вдруг на своём лице дуновение свежего ветерка. Влажного ветерка. Так что жар, исходивший со стороны усадьбы, сделался почти терпимым. Алексей тоже что-то такое почуял: запрокинул лицо к темнеющему небу, стал пристально в него вглядываться.

Агриппина тем временем продолжала творить своё ведовство. И вот – Иван увидел, как с запада, где по небу ещё бродило красноватое закатное сияние, к ним стало приближаться плотное пятно густо-синего цвета. Оно чуть ли не летело по небу. Так что купеческий сын подумал даже: а может, это не дождевая туча, а огромная стая большекрылых птиц? Однако потом в подбрюшье этого пятна разом просияло с полдесятка несоразмерно больших молний. Казалось, они стремятся пробить насквозь саму ночную тьму, пронзая её зигзагами.