Смышляев таким словам не удивился. Скорее уж – порадовался им. У Николая Скрябина имелись серьёзные недостатки, главным из которых была, несомненно, его самонадеянность, превосходящая все мыслимые пределы. Но вот легковерие в число его недостатков точно не входило. Скорее уж – он был закоренелым скептиком, прямо как апостол Фома. Потому, вероятно, он и стал к своим двадцати трем годам лучшим следователем проекта «Ярополк»: единственной в Союзе ССР структуры, занимавшейся расследованием преступлений паранормального свойства.

Но всё же Валентин Сергеевич не смог удержаться: решил слегка подначить своего подчиненного.

– Вы забыли про детскую больницу № 1! Её ведь вся Москва по сей день именует Морозовской. А Федосью Морозову, знаменитую раскольницу, уморили в своё время голодом, если вы помните.

Нефритово-зеленые глаза Скрябина вспыхнули чуть ли не гневно:

– Но так больницу же не в честь боярыни Морозовой назвали!..

– Считаете, я этого не знаю? – Валентин Сергеевич спрятал улыбку – хоть ситуация совсем не располагала к тому, чтобы улыбаться. – Да, мне не хуже вашего известно: детская больница получила своё наименование в честь московского купца Викулы Морозова, который завещал деньги на её строительство. Но для того, с чьими деяниями мы столкнулись, вряд ли это имеет значение. Для него все эти наименования – просто символы. Он вообще на символы падок...

Смышляев на полуслове умолк и вытащил из верхнего ящика своего стола ещё одну папку. Уже не картонную – из чёрного кожзаменителя, с белой бумажной наклейкой на титульной стороне обложки. Именно такие недавно стали использовать в «Ярополке», заводя дела.

Скрябин подался вперёд и прямо-таки впился взглядом в папку, которая вдруг сама собой трепыхнулась в руках Смышляева. И тот понял: ещё мгновение – и молодой человек просто выдернет её у него из рук, даже к ней не прикасаясь. А потому быстро произнес:

– В деле этом, видите ли, есть одна деталь, о которой вы пока не знаете. На местах всех трёх... м-м-м... происшествий обнаружился нанесенный на стену белый знак. – Валентин Сергеевич отщелкнул кнопку на папке и раскрыл её; в ней лежали одна на другой три фотографии, верхнюю из которых он взял в руки. – Рисунок явно сделали при помощи трафарета, поскольку все три символа полностью идентичны. Наш общий знакомец Денис Бондарев поначалу решил, что изображение нанесли свинцовыми белилами. Вот только – экспертиза показала: никакие это были не белила. Потому-то Бондарев и рискнул связаться со мной. Посмотрите-ка – что вы об этом скажете?

И Смышляев двумя руками, будто ценное подношение, протянул Николаю Скрябину снимок, сделанный фотографом Коломенского угро в подвале Маринкиной башни.

1 декабря 1939 года. Пятница

1 июля 1936 года. Среда

Москва

1

Когда Скрябин увидел эту небольшую – 10 на 15 сантиметров – фотографию, то моментально решил: он стал жертвой оптического обмана. Возможно, яркий электрический свет в кабинете вызвал короткую вспышку у него в глазах. И на его сетчатке сам собой возник белый отпечаток символа, виденного им тогда – три с половиной года назад. А на деле фотоснимок с места убийства отображает нечто иное – хоть и автограф безумца, но не выходящий за грань тривиального. Скажем, шестиконечный крест с двумя прямыми перекладинами, какой в геральдике называют «лотарингским» или «анжуйским».

Николай даже на пару секунд зажмурился, надеясь: вот сейчас наваждение пропадет. Но, когда он снова открыл глаза, перед ним на столе по-прежнему лежала фотография, запечатлевшая тот самый знак: то ли ключ, то ли крест.

– Вы уже видели такой символ прежде, – донесся до Скрябина – словно бы издалека – голос Валентина Сергеевича.

Вопросительной интонации в этой фразе не было. Шефу «Ярополка» трудно было отказать в проницательности: выражение лица подчиненного ему вмиг всё сказало.

Николай взял фотографию со стола и поднёс к самым глазам. Не потому, что ему захотелось ещё разок проверить собственное зрение – он пытался отыскать отличия. Тот символ – на чёрном сосуде в дачной коммуне Бокия – он созерцал меньше минуты, однако помнил его в мельчайших деталях. Ещё бы ему было не помнить – в свете всего, что произошло потом: меньше, чем через месяц после его авантюрной вылазки! Да, тот символ был чёрным, как и вся мнимая салатница, и являл собой барельеф, а не рисунок. Но никаких других расхождений Скрябин углядеть не мог.

– Чем же этот знак нанесли на стену – если не белилами? – Николай развернул фотографию лицевой стороной к своему шефу.

– Это оказалась суспензия из нескольких десятков компонентов. – Валентин Сергеевич извлек из той же папки лист бумаги с рукописным текстом, пробежал его глазами. – В неё входят золото, серебро, сера, сурьма, мышьяковистый пирит... Знаете, что это такое? – Он поднял взгляд на своего подчинённого.

– Минерал железа с примесями мышьяка и сурьмы. Что ещё?

– Да много чего! Свинец, винная кислота, калиевая селитра... Но, я думаю, вы и так уже всё поняли.

Скрябин кивнул:

– Думаю, и Денис Бондарев это понял, хоть он и недолго пробыл в «Ярополке». Все эти ингредиенты использовали средневековые алхимики в своём Великом Делании: поисках философского камня, способного, среди прочего, обращать свинец в золото. Мне другое непонятно. Каким образом смесь из этих веществ приобрела ярко-белый цвет? А ещё – уж извините за прямоту – я не понимаю, почему вы не вызвали для консультаций по этому делу нашего штатного, так сказать, алхимика: Святослава Данилова?

Валентин Сергеевич не рассердился – губы его лишь искривились в невеселой усмешке.

– А с чего вы взяли, что я его не вызывал? Он был здесь незадолго до вас. И высказал своё ответственное мнение: вещество, которым наносили на стены белый знак, продуктом Великого Делания не могло быть. То есть, могло, конечно – но лишь в качестве результата неудачного опыта. Осуществить при помощи него трансмутацию неблагородных металлов в золото невозможно. Но зато Данилов дал ответ на ваш первый вопрос. По его словам, при составлении белой суспензии использовали так называемый универсальный растворитель, открытый когда-то великим врачом и алхимиком Парацельсом. Данилов и название этого вещества упомянул: алкахест. Вот он-то – алкахест, не Данилов, – и придал получившейся субстанции белый цвет.

Николай ощутил, как тыльные стороны его ладоней будто тысячами иголок закололо. Он положил фотографию на стол и отодвинул её от себя. А потом, сам едва осознавая, что делает, вытер о бриджи руку, в которой он только что держал снимок.

– Скрябин! – позвал Валентин Сергеевич, явно наблюдавший за ним. – Довольно вам темнить! Выкладывайте уже, что вам обо всём этом известно! Вы ведь не только видели прежде такой знак – вы и про алкахест слышали.

– Возможно... – Николай ощутил сильнейшее жжение в задней части горла; если бы можно было, он распахнул бы окно, высунул наружу голову и принялся ловить ртом хлопья снега. – Возможно, такой символ я уже видел. И, пожалуй что, слышал об алкахесте.

Тут уж даже товарищ Резонов, обычно – корректный с подчиненными, не выдержал, вспылил:

– Да вы издеваетесь, наверное, Скрябин?! А ну-ка, выкладывайте всё! Считайте, что это прямой приказ.

Николай чуть было не рассмеялся.

– Да неужто вы думаете, что, если бы я мог всё выложить, то промолчал бы? Я не могу ничего рассказать вам, в том-то и проблема. Дал слово одному человеку: хранить эту информацию втайне.

– И кто с вас такое слово взял? Уж не ваш ли отец?

– Почти угадали!.. – Скрябин издал то ли смешок, то ли кашель – он и сам не уразумел, что это было. – Мой отец в произошедшем тоже поучаствовал.