2

В первый день июля 1936 года у Коли Скрябина впервые за много месяцев состоялся серьезный разговор с отцом. Тот заехал к нему на квартиру якобы затем, чтобы проведать его перед своим отбытием на Юг, в дом отдыха Совнаркома. Но Николай не сомневался: отец решил нанести ему визит исключительно ради предстоявшего разговора. Слишком хорошо он знал отцову скрытность. И думал порой: если бы его папе каждый день предлагали расставлять знаки препинания в повелительном предложении «Молчать нельзя рассказать!», тот всегда ставил бы запятую после первого слова. Такой человек ни за что не стал бы откровенничать с бухты-барахты.

В тот день Скрябин возвращался домой сразу после торжественной церемонии, устроенной для выпускников вечерних курсов ГУГБ НКВД. Колин друг, Миша Кедров, был произведён в звание сержанта госбезопасности, а сам Скрябин, к удивлению многих, сразу стал младшим лейтенантом госбезопасности. И около десяти часов вечера он в новенькой форме вернулся в свою квартиру на Моховой улице, где, как выяснилось, его уже с полчаса поджидал гость. Об этом Николаю еще на улице сообщили охранники, дежурившие возле подъезда его дома. Партийные и государственные деятели такого уровня, к какому принадлежал Колин отец, без охраны не ездили.

– Здравствуй, папа, – сказал Коля, войдя в комнату, куда лишь с улицы пробивался свет фонарей: люстра под потолком не горела.

Отец кивнул ему, не вставая с дивана. И юноша мысленно усмехнулся: сумерки сыграли с его папой небольшую шутку. Сталинский сановник сидел, опираясь на тот подлокотник, который давным-давно облюбовал для себя Колин персидский кот – Вальмон. Котяра обычно спал, вжавшись в диванный валик пушистым белым боком. И теперь, когда его законное место было занято, он с оскорбленным видом возлежал на подоконнике. И бросал мстительные взгляды на незваного гостя – явно догадываясь, как будут выглядеть его отутюженные черные брюки, когда он с дивана поднимется.

Впрочем, произошло это не тотчас. Николай зажег свет в комнате, и они с отцом положенное время поговорили на малозначащие темы. А потом, словно бы спохватившись, Колин папа сказал:

– Да, и вот ещё что! Хочу тебя предупредить насчет Бокия. К сожалению, ты с ним непременно увидишься на практике в НКВД. Так вот: держись от него подальше. Сейчас он, разумеется, на коне – во всяком случае, он сам так думает. Но, уверяю тебя, в скором будущем всё изменится.

Николай не удивился, понимающе кивнул: осведомленности своего отца он привык доверять. И сомнений в том, что судьба большевика-ленинца, участника всех революций и одного из создателей ГУЛАГа Глеба Бокия в скором времени переменится, у юноши не возникло. Раз отец так говорил – стало быть, знал наверняка.

– А главное, – продолжал между тем один из самых информированных в государстве людей, – не соглашайся с ним никуда ехать. – Тут он заметил на своих брюках облепившие их белые волокна, с трудом обобрал небольшую их часть с чёрной шерстяной ткани и в щепоти поднес к глазам.

– Что ты имеешь в виду? – На сей раз Коля и впрямь удивился.

– Ладно, скажу по-другому: будет Бокий звать тебя на свою дачу в Кучино – не езди. Ни под каким видом. Тьфу ты, дьявол… – Сталинский сановник, похоже, уразумел, что он держит маленький пучок белой кошачьей шерсти, и с силой встряхнул рукой, сбрасывая его на пол.

– Бокий что – какой-нибудь извращенец? – Коля попытался скрыть насмешливую интонацию в своем вопросе, но, вероятно, ему это не удалось: его отец одновременно и смутился, и разозлился.

– Да не выдумывай ты лишнего! Он просто старый… – И Колин отец в сердцах произнес непечатное слово, означающее большого любителя легкодоступных женщин, а потом пересел с дивана на стул: маневр запоздалый и явно бесполезный.

Насчет старого он, с точки зрения своего девятнадцатилетнего сына, был прав. Бокий являлся ровесником самого товарища Сталина – родился в 1879 году. Но вот нецензурный эпитет заставил Колю недоверчиво хмыкнуть. Если уж на кого не походил Глеб Иванович, так это на человека, превыше всего ставившего любовные утехи. Сомнения, должно быть, отразились на лице Скрябина, потому как его отец со вздохом выговорил:

– Хорошо, объясню всё подробно – дабы ты не думал, что я возвожу на него напраслину.

И он объяснил.

В подмосковном поселке Кучино Глебом Ивановичем была создана дачная коммуна. Во всяком случае, так это называли все, кто там бывал. На деле же коммуна Бокия носила характер совершенно конкретный. Колин отец, указывая её назначение, произнес еще одно непечатное слово.

Глеб Иванович установил для своих гостей, наезжавших к нему субботними вечерами, непреложное правило: весь вечер, всю ночь, весь воскресный день и еще одну ночь под понедельник они должны были заниматься пьянством и, культурно говоря, сексуальным развратом. Для оргий в коммуне собирались, как правило, подчиненные Бокия вместе с женами. Но порой кого-то приглашали и со стороны.

Начинался прием гостей более или менее пристойно – с общей трапезы. Правда, перед ней каждый приехавший должен был непременно выпить, не закусывая, пять стопок водки. А уж потом ему предоставлялось право решать, станет он пить еще или нет. Затем собравшихся потчевали недурным угощением. И, пока они поглощали еду, на даче топилась баня. Туда-то – разомлевшие и размякшие – гости и направлялись всей гурьбой, едва темнело. И, конечно же, мужского и женского отделений в «парилке» Глеба Ивановича не имелось. Причем, еще находясь в доме, гости снимали с себя одежду. И оставались, в лучшем случае, полуобнаженными. Но, в большинстве своем – в костюмах Адама и Евы.

– Ну, а в бане, – говорил Колин отец, кривя рот, –Бокий выбирает себе тех женщин, которые ему особенно приглянулись, и употребляет их первым. А затем начинается – все со всеми…

– И что же, – изумился Коля, – мужья позволяют, чтоб их жен прямо у них на глазах?..

– Ты прямо как дитя… – усмехнулся его отец. – Попробовали бы они не позволить! Да и знают они, зачем их зовут – и мужики, и бабы. Даже название для всей этой групповухи придумали: культ приближения к природе. Скажу больше: у Бокия есть две дочери, так он даже их к этому делу подключил.

Некоторое время и отец, и сын молчали. Коля переваривал услышанное, а его отец, вероятно, наслаждался произведенным эффектом. Наконец, решив, что выдержана уже достаточная пауза, сталинский сановник проговорил:

– Теперь, я думаю, ты понимаешь, почему соваться туда не стоит. Во-первых, якшаться со всякой идеологически невыдержанной шантрапой тебе незачем, а во-вторых, еще, чего доброго, подхватишь какую-нибудь дурную болезнь. Поэтому ты должен пообещать мне, что никуда не поедешь, даже если Бокий будет тебя уговаривать.

– Обещаю: ни в каких оргиях я участвовать не стану, – проговорил Коля серьезно, а затем, не выдержав, добавил с усмешкой: – А если Бокий будет настаивать, скажу, что мне папа запретил.

– Так и скажи, – кивнул отец, даже не улыбнувшись. – Но без нужды с Бокием на конфронтацию не иди. Хоть его дни и сочтены, он может еще укусить. И укусить больно.

– Да, я понял, – кивнул юноша, а затем добавил без всякого перехода:

Он скошен был в цвету его грехов,

Врасплох, не причащен и не помазан.

– «Гамлет», – безошибочно определил Колин отец, получивший в свое время хорошее образование. – Только не пойму, что ты имеешь в виду.

– Что же тут непонятного? Некто хочет выяснить, прежде чем покончить с Бокием: как далеко тот собирается зайти в своих бесчинствах? Предоставить ему возможность закоснеть в грехах, выражаясь поэтически. Или, ты думаешь, тот человек ничего не знает о проделках Глеба Ивановича?

Колин отец поерзал на стуле, стоявшем возле круглого обеденного стола, и покосился на дверь. После чего внезапно вскочил, подбежал к ней и распахнул настежь: за дверью никого не оказалось. После этого странного действия он сел на место, искоса глянул на сына и тихо сказал: