Нотариус лишь головой покачал:

— Думаю, Барышников обвёл его вокруг пальца. Ну, или вокруг волчьей лапы, если угодно. Внушил Владимиру Полугарскому, что обличье волка тот принял именно из-за давнишних слов Елены Гордеевой. А у бедолаги не хватило сообразительности задаться вопросом: почему же проклятие ведьмы обрело силу лишь после появления Константина Барышникова? Впрочем, я не удивлюсь, если Барышников не стал пускать в ход свои зубы, а просто-напросто напоил будущего дворецкого водой из Колодца Ангела. Ведь о колодце Елена сказала правду! Но тут уж её проклятие было не при чём. Колодезная вода стала разносить заразу ликантропии из-за тех экзерсисов, которые ведьма Гордеева и Ангел-псаломщик с этой водой проделывали.

Ванечка покачал головой и свободной рукой провёл по своим всклокоченным светлым волосам, приглаживая их.

— Вы хотите сказать, — выговорил он, — что Барышников погрыз дворецкого моей маменьки, перейдя в обличье волка, или дал ему попить отравленной воды, из-за чего он и обратился? А самому Владимиру Полугарскому наплёл, что тот сделался волкулаком из-за ведьминого проклятия?

— Именно так! Вы, Иван Митрофанович, уловили суть абсолютно верно. Разве стал бы Владимир Полугарский служить Барышникову-Ангелу, если бы знал, что был им насильно обращен в зверя? А такие слуги были Ангелу ох, как потребны! Он ведь научился молодеть за счёт волкулаков, но сам при этом сделался одним из них. И большое число оборотней не только гарантировало его нескончаемую молодость! Оно ещё и позволяло ему укрываться среди них. Поди, узнай: кто есть кто в волчьей шкуре?

Но тут не выдержала Варвара Михайловна. Она долго слушала молча — лишь тёрла руки одна о другую, словно леди Макбет, да глядела, чуть склонив голову набок, то на Ванечку, то на его собеседника. А теперь заговорила сама:

— Простите меня, господа, но я никак не могу взять в толк: неужто можно погрызть человека так, чтобы он ничего не заметил — и даже не помнил ничего о том, как его грызли? Да ежели вас маленькая собачонка разок укусит — вы этого век не забудете!

Однако нежданно-негаданно от дверей кабинета донесся голос:

— Полагаю, штука в том, что слюна волкулаков является анестезирующей субстанцией, а заодно и на память влияет. Но действует, вероятно, не на всех. Имеются ведь жертвы, которых загрызли насмерть! Вероятно, они-то как раз ощущали, как их кусают, пытались сопротивляться, и с ними без промедления расправились. Ну, а вы, Иван Митрофанович, вполне можете убрать револьвер. Господин Мальцев на нашей стороне!

На пороге стоял Илья Григорьевич Свистунов, уездный корреспондент. А из-за плеча у него выглядывал садовник Алексей, регулярно состоявший кучером при алтыновский тройке.

Иван чрезвычайно обрадовался появлению газетчика. А при виде Алексея ощутил стыдливое облегчение: теперь не нужно было терзаться чувством вины по поводу судьбы Парамоши. Однако опускать «Смит и Вессон» купеческий сын не стал. Лишь кивком пригласил Илью и Алексея войти. А господин Полугарский, явно уже видевший сегодня и того, и другого, проговорил удрученно:

— Господин Алтынов не доверяет более нотариусу своего семейства! Может быть, вы, Илья Григорьевич, сумеет дать необходимые пояснения?

И тут уж Иванушка не на шутку разозлился.

— Покорно прошу меня извинить, — произнёс он, по-прежнему глядя только на Мальцева — не поворачиваясь к господину Полугарскому, — но нотариус моего семейства может и сам предоставить пояснения: с какой стати он затесался в компанию волкулака Барышникова? И чем скорее он это сделает, тем будет лучше. Как я понимаю, наша тройка находится сейчас в Медвежьем Ручье. Так что нам надлежит, не теряя времени, возвращаться в Живогорск.

— Полностью с вами согласен! — Мальцев сделался серьёзен, даже мрачен. — Сегодня до конца дня всё должно решиться. И я скажу вам только две вещи. А уж поверите вы мне или нет — решать вам, Иван Митрофанович. Во-первых, я никогда семейство Алтыновых не предал бы. А присоединиться к Барышникову я согласился только ради того, чтобы стать при нём кем-то вроде консильери. Не знаю, дамы и господа, слышали вы такое словечко? Оно — из лексикона сицилийских преступных кланов. И обозначает человека, который является советником и юридическим консультантом главы криминального сообщества. Я же надумал стать «консильери» Барышникова лишь для того, чтобы не позволить ему навредить вам, господин Алтынов. Того, что случилось после гибели дворецкого вашей маменьки, я предвидеть, увы, не мог. А, во-вторых, у меня есть для вас важнейшие сведения: я знаю, где Константин Барышников обустроил себе резиденцию. Он поселился в бывшем жилище доктора Краснова. Ведь его дом пустовал — после того, как Сергея Сергеевича Краснова в прошлом месяце… м-м-м… загрызли собаки.

Иванушка чуть не задохнулся: горло у него перехватило. Уж он-то хорошо знал, отчего на самом деле погиб Сергей Краснов — отец Аглаи Тихомировой, родной дед Зины! Митрофан Кузьмич Алтынов, обращенный собственным отцом в кровожадного монстра, беспощадно с уездным доктором расправился. «Станете ли вы когда-нибудь прежним, батюшка? Поможет ли вам родник, что бьет у подножия Везувия?» — с тоской подумал купеческий сын. А потом — опустил револьвер. Дедов дар, молчавший с того момента, как Иван Алтынов увидел своё отражение в ведьминых ракушках, заговорил и подсказал: нотариус не врёт. И дом Краснова — именно то место, где всё должно будет завершиться. Так или иначе.

10 (22) сентября 1872 года. Воскресенье

День осеннего равноденствия

В то самое время, когда алтыновская тройка выезжала из усадьбы «Медвежий Ручей», бывший купец первой гильдии Кузьма Алтынов, никем не замечаемый, входил в Живогорск со стороны Духовского погоста. К дому, когда-то ему принадлежавшему, он шёл не по Губернской улице: пробирался задворками. Но, пожалуй, появись он и на Губернской — особого внимания не привлёк бы.

За те полторы недели, что минули со времени событий в Старом селе, много чего произошло. Газетчик Свистунов и нотариус Мальцев предполагали о многом рассказать по дороге Ивану и Зине — не догадываясь, вероятно, что в их слова будет вслушиваться и хитрюга Эрик Рыжий, успевший сытно перекусить в усадьбе. Но даже и котофей мог бы лишиться аппетита, если бы увидел воочию, что творилось на улицах уездного Живогорска в начале осени 1872 года.

Тогда, в сторожевой башне, Кузьма Петрович допустил серьёзный просчёт — не уберёгся: увидел собственное перевёрнутое отражение в серебряной ложке своей снохи Татьяны. Слишком уж захватила его жажда мести: желание поквитаться с давней и непримиримой врагиней — Агриппиной Федотовой. А в итоге — он мало того, что случайно навредил внуку Ванятке, так ещё и сам утратил колдовскую силу. Ненадолго, правда: следующей ночью она вернулась к нему. Но — сперва ему пришлось позорно из башни ретироваться. И, вероятно, в тот момент уже сама Агриппина могла бы легко расправиться с ним! Однако её отвлекло исчезновение внучки Зины, которую Кузьма Петрович неумышленно сбросил в земляной провал, что имелся в башенном подполе.

Да, впрочем, он ли её туда сбросил? Зинаида Тихомирова была барышня непростая. Сила в ней таилась огромная, пускай она сама о том почти и не ведала. Ведь сумела же она если не ослепить купца-колдуна своим простеньким заклятьем, то сильно затуманить ему зрение! Но — эта же сила содержала в себе опасность для самой девицы. Поскольку была той же природы, что и у «переходов», пронизавших землю в здешних краях. Вот она-то — собственная сила — по всем вероятиям, и затянула девицу Зинаиду под землю. Не зря же ещё древние философы говорили: «Подобное притягивает подобное». А за своею невестой последовал в провал уже и Ванятка. Да и прыжок рыжего котофея купец-колдун узрел, хоть и неясно.