И то обстоятельство, что кот последовал за людьми, сразу успокоило Кузьму Алтынова. Это люди могли плутать по переходам сколь угодно долго, а у кошек имелся внутренний компас, который всегда выводил их в правильном направлении. Так что — купец-колдун решил: нужно уходить из башни, пока есть возможность. Здесь он своему внуку ничем не поможет. Да тот и без его помощи должен будет вернуться!

Вот так и вышло тогда, что полчаса после бегства из башни Кузьма Петрович достиг Духовского погоста, где рассчитывал укрыться в фамильном склепе: переждать то время, пока он остаётся без своего дара. И там-то купца-колдуна ожидал сюрпризец.

Не то, чтобы он забыл о своей недавней выходке: как он развесил по веткам волкулаков, будто рождественские игрушки. Он помнил — только не придавал этому значения. Купцу-колдуну не пришла в голову простая вещь: утрата им колдовской силы приведёт к тому, что развеется и заклятье, при помощи коего он поместил зверолюдей на деревья. И был слегка ошарашен, когда на него при проходе через Духовской погост начали сверху падать «отвязавшиеся» оборотни. Быть может, они и с ног бы его сбили; но, утратив на время колдовской талант, Кузьма Петрович не лишился своей обычной прыти. Так что, лавируя между столетними липами, он устремился к семейной погребальнице, рассчитывая в ней укрыться. Благо, падающие наземь звери нападать на него не собирались. Каждый из них, грянувшись оземь, должен был ещё восстановить своё поврежденное тело! И даже в обличье волка им для этого требовалось время.

Так что до алтыновского склепа купец-колдун добрался безо всяких преткновений. И вот там-то его ждал второй сюрприз.

— Матерь Божья! — воскликнул совершенно голый мужчина, жавшийся к стене склепа и прикрывавший срам сведёнными ладонями. — И вы здесь!..

Кузьма Петрович сощурил единственный глаз, который стал у него подслеповатым, и не без труда опознал обнаженного господина. Прошло чуть ли не двадцать лет со времени их последней встречи, и доктор Парнасов раздобрел и поседел. Но это был он: человек, спасший когда-то жизнь Ванятке. По крайней мере — сделавший ради этого всё, что находилось для него в пределах возможного.

А голый доктор торопливо заговорил:

— Я ваших требований не нарушал! И в Живогорск вернулся только потому, что меня вызвал сюда ваш внук! Иначе бы я…

Но Кузьма Петрович вскинул правую руку, ставшую у него теперь обычной длины: призвал эскулапа помолчать. А сам оглянулся.

Попадавшие с деревьев волки уже понемногу приходили в себя: один за другим поднимались на лапы. А некоторые начинали уже скалить зубы, обратив морды к доктору и к мёртвому купцу-колдуну. Кузьма Петрович быстро глянул на Парнасова и попробовал обратиться к нему мысленно — в тысячный раз пожалев, что не способен более говорить. Но доктор только хлопал испуганно глазами, взирая на него. С утратой колдовской силы Кузьма Алтынов, похоже, утратил и способность передавать мысленные послания.

Бывший купец первой гильдии наклонился, ладонью провёл по рыхлой земле возле стены склепа, выравнивая её, а потом указательным пальцем с длинным ногтем вывел слова: «Ступай на Губернскую улицу». Доктор прочёл, быстро закивал, но потом перевёл взгляд Кузьме Алтынову за спину: явно тоже видел, что волкулаки готовятся атаковать.

Но купец-колдун лишь небрежно качнул гооовой — дескать: не принимайте в расчёт. А потом быстро затёр написанное и начертал ещё одну фразу, прочитав которую, Парнасов пообещал:

— Хорошо, я всё передам Ивану Митрофановичу!

Кузьма же Алтынов провёл ногой по новой надписи, уничтожая и её. После чего взмахом руки указал доктору на ворота погоста, видневшиеся в отдалении. И доктор, стыдливо сжавшись, потрусил к ним. Пару раз на бегу он оборачивался, но купец-колдун лишь поторапливал его жестами. А потом и вовсе перестал смотреть в его сторону. Предельная степень внимания требовалась ему в ином.

И, когда к нему подскочил первый из волкулаков, Кузьма Петрович поймал его обеими руками ровно в тот момент, когда зверочеловек на него прыгнул. Рассчитывая, по-видимому, вцепиться купцу-колдуну в горло. Вот только — у бывшего купца первой гильдии и собственные зубы сохранились. И он их сомкнул на холке волкулака: крепко сжав челюсти, но — не вырывая у нападавшего шкуру и плоть. Кузьме Алтынову нужно было, чтобы полузверь-получеловек сохранил целостность.

А потом, отбросив в сторону укушенного, который с визгом пополз в кусты, купец-колдун таким же манером изловил следующего зверя. И затем — ещё одного. Колдовскую-то силу он, может, и утратил на время. Однако его сущность умертвия никуда деться не могла. И он сам это отлично знал. Узнали и нападавшие на него твари. Те, что оказались поумнее, дали драпу: бросились удирать в сторону Духова леса. Но — полдюжины волкулаков Кузьма Алтынов куснуть успел.

И вот теперь, в день осеннего равноденствия, Кузьма Петрович намеревался закончить всё то, что он себе наметил в день исчезновения Ванятки. Колдовской дар вернулся к бывшему купцу первой гильдии ещё на прошлой неделе, в ночь со среды на четверг. Так что он точно знал: его внук вернётся нынче в Живогорск вместе со своей невестой и рыжим котярой. А это означало: Кузьме Алтынову настал срок выходить на сцену. Ну, или — со сцены уходить. Это уж как посмотреть.

Купец-колдун, по своему обыкновению, шёл весьма резво. Но, когда он был уже в полусотне саженей от калитки алтыновского сада, что выходила на задворки Губернской улицы, Кузьме Петровичу пришлось свой ход умерить. Возле чужого забора он углядел мельтешение теней, уловил звуки тяжёлого дыхания, а потом до его слуха донесся надрывный, безутешный вой. И бывший купец первой гильдии моментально уразумел, что всё это означает.

Кузьма Петрович знал о способе, который кое-кто в городе избрал для борьбы с оборотничеством: развозить в водовозной бочке освящённую воду, чтобы как можно больше жителей могло её испить. На обычных людей она, понятное дело, никакого воздействия не оказывала. А на тех, кого обратили против их воли, повлияла как натуральная панацея: исцелила бедолаг от приступов ликантропии. Но вот с теми, кто добровольно стакнулся с Ангелом-псаломщиком, история вышла совершенно иная. Так что на улицах Живогорска возникали там и сям картины, подобные той, которую купец-колдун сейчас наблюдал.

Юноша лет восемнадцати — с человеческим лицом и туловищем — корчился возле забора, дергая, будто в пляске святого Вита, всеми четырьмя конечностями: четырьмя волчьими лапами. Местами шкура к ним будто приросла, а местами сползала с них, как слезает кожа с рыбы-угря в ловких руках кухарки. В лишенную кожи плоть успели уже вонзиться какие-то мелкие щепки и еловые иглы; надо полагать, сей юнец метался по лесу в своём недоизменённом обличье. А потом некая сила приволокла его сюда — будто на аркане. Быть может, он где-то поблизости жил. Или просто не сумел никуда больше добрести. А сейчас, корчась в конвульсиях, он ухитрился зацепить краем шкуры, слезавшей с передней лапы, за торчавший из забора гвоздь. И вся волчья перчатка моментально с его конечности сползла, обнажив мышцы и сухожилия. Юный волкулак на сей раз не только взвыл: он ещё и обгадился от немыслимой боли и ужаса. В глазах его застыли, словно отслоившаяся амальгама, мутные слёзы. При этом купца-колдуна, находившегося от него всего в паре саженей, горемыка ухитрялся не замечать.

Последнее, впрочем, являлось для него благом. Этакое зрелище наверняка лишило бы юношу рассудка — ежели он до сих пор его не потерял. А помогать этому недорослю купец-колдун не стал бы, даже если бы и мог. Тот обречён был проходить через мучительные частичные преображения раз за разом, вперёд-назад: из волка в человека и обратно. Как только его лапы стали бы мужскими руками и ногами, туловище его и голова обречены были сделаться звериными. А потом — всё пошло бы по новому кругу. Сколько времени подобные метаморфозы продлятся, как долго эти злосчастные создания будут — не люди и не волки, этого никто в Живогорске не знал. И Кузьма Петрович, бросив глядеть на жалкого полуоборотня, поспешил дальше.