Тут и бывший учитель Ивана, господин Сусликов, решил отправиться восвояси. Ни на кого не глядя, он поднялся из-за стола и постарался прошмыгнуть к выходу, как мог, незаметно. Ни с Иваном, ни с исправником, ни с кем-либо другим попрощаться он не пожелал.

– Поеду, пожалуй, и я домой, дружочек, – со вздохом обратилась к Ивану Софья Кузьминична. – Что-то плечо у меня разнылось… Надо бы прилечь, отдохнуть после всех нынешних треволнений. Лукьян Андреевич меня отвезёт.

– Да, matante, поезжайте! – кивнул ей Иван. – Я прослежу, чтобы о Валерьяне позаботились, а потом и сам отправлюсь домой.

И его тётенька ушла – точнее, уехала на кресле, которое выкатил из зала старший приказчик Сивцов.

«Все они уходят, – подумал Иван, – и никто даже не спросит, что сталось с моим отцом. И ведь я изобличил дедовых убийц, как обещал! Неужто старик забыл о собственных словах? Он ведь сказал: я увижу батюшку снова, когда исполню все свои обещания!»

Тут за входными дверьми громко затопали, и купеческий сын даже вскочил со своего места, чтобы поскорее увидеть: кто сейчас войдёт? Вот только это был не Митрофан Алтынов, а двое дюжих молодых мужиков в белых балахонах: санитары из сумасшедших палат. С наработанной ловкостью эта парочка подхватила бесчувственного Валерьяна с пола, уложила на носилки и понесла к выходу.

И там-то, возле самых дверей, кое-что произошло.

Когда санитары дотащили носилки до порога, Валерьян вдруг распахнул глаза. И мгновенно вцепился взглядом в лицо Ивана Алтынова.

– Когда ты исполнишь все свои обещания, тогда и я исполню свои, – сказал он.

Агриппина Федотова при этом громко ахнула, да и сам Иван едва сдержал крик. Ибо прозвучавший голос он узнал: именно таким голосом говорил с ним человек, называвший его Ваняткой на белой лошадке.

Странное дело: санитары этой фразы словно бы и не услышали. Не замедляя шага, они вышли из зала, и двери за ними закрылись. Да и Валерьян больше ничего не произнёс: веки его снова сомкнулись, и он продолжил спать, будто и не просыпался вовсе. И, если бы не возглас Агриппины, Иван Алтынов решил бы, пожалуй, что ему просто померещилось, будто его дед заговорил с ним чужими устами.

Ивану Алтынову казалось: в голове у него с рокочущим грохотом перекатывается не менее дюжины чугунных гирь – таких, какие в алтыновских лавках использовали для взвешивания товаров, приобретаемых десятками фунтов зараз. Сахара, к примеру, или муки. Из-за этого-то Иван и пошёл к себе домой, на Губернскую улицу, пешком. Не воспользовался экипажем, который поджидал его возле крыльца доходного дома. По пути купеческому сыну многое следовало обдумать. А на свежем воздухе перекатывание гирь в его голове делалось не таким оглушительно громким.

Опустевший зал для торжественных приёмов в алтыновском доходном доме заперли уже около часу назад. Но Иван отправился восвояси не сразу: ему нужно было подписать ресторанные счета, а после того – ещё раз побеседовать с исправником Огурцовым, который упорно пытался вызнать у Ивана, что всё-таки ему известно о нынешнем местопребывании Митрофана Кузьмича Алтынова. И от вопросов этих чугунные цилиндры в голове у Иванушки начинали перекатываться с размеренной непреклонностью, как паровозные колёса. Так что Иван был весьма благодарен отцовскому нотариусу, господину Мальцеву, который покинул зал для приёмов последним – только после того, как оттуда вышел и сам Иван, и Огурцов со своими городовыми.

– Вы, Денис Иванович, – сказал исправнику Мальцев, – не имеете никаких юридических оснований проводить дознание по делу Митрофана Кузьмича Алтынова. И сами об этом знаете. Corpus delicti[10] отсутствует.

После чего исправнику только и оставалось, что удалиться ни с чем.

А теперь время уже далеко перевалило за полдень, и шёл Иван медленно: жара и усталость будто придавливали его к земле.

Он понимал: если бы Денис Иванович Огурцов мог обвинить его в убийстве отца, то сделал бы это с превеликим удовольствием и даже со злорадством. В отместку за то, что именно он, Иван, а не сам исправник раскрыл дело Кузьмы Алтынова. Но предъявить обвинения в убийстве купца первой гильдии Митрофана Алтынова невозможно было не только Ивану. Их по закону вообще никому нельзя было предъявить. Равно как никому не могло быть предъявлено обвинение в убийстве Мавры Топорковой. Ведь напрасно городовые всё утро напролёт обследовали колодец в алтыновском склепе – ничего, кроме застоявшейся воды, в колодце этом не обнаружилось. Выходило, что и кости, которые Иван видел накануне, теперь бесследно исчезли.

Так что если бы даже Валерьян не загремел в дом для умалишённых и был взят под арест, его уже сегодня пришлось бы отпустить на свободу. Как говорится, нет тела – нет дела. А показания учителя Сусликова о том, что он видел, находясь на Духовском погосте – в состоянии сильнейшего опьянения, – ни один суд к сведению не принял бы. Особенно если бы он поведал обо всём, чему стал свидетелем. Кому-то спьяну черти зелёные мерещатся, а вот Василию Галактионовичу примерещились ходячие мертвецы. И что же, ему теперь следует верить? Уж конечно, Иван Алтынов подтверждать его слова не собирался. И рассчитывал, что Зина Тихомирова тоже не станет этого делать.

При мысли о Зине у Ивана болезненно сдавило грудь. Он понятия не имел, как скажется возвращение и последовавшее затем разоблачение Агриппины Федотовой на всём семействе священника. И тот взгляд, каким Зина одарила, уходя, своего Ванечку, ничего хорошего ему не сулил.

И всё же куда больше, чем все эти соображения, Ивана Алтынова занимала другая мысль: о словах, с какими обратился к нему дед через Валерьяна. Только одно обещание, которое он ещё не исполнил, приходило Ивану на ум: он пообещал раздать своих голубей, если ему удастся выбраться живым с Духовского погоста. Но чтобы их раздать, он должен был вначале оповестить и собрать у себя других живогорских голубятников, хотя бы даже мальчишек с Губернской улицы. А раньше завтрашнего утра они вряд ли собрались бы, поскольку сейчас наверняка сами гоняли своих птиц. И купеческий сын решил: сегодня он велит приказчику из кондитерской лавки, что располагалась на углу Губернской улицы и Пряничного переулка, вывесить соответствующее объявление. А заодно и на словах оповещать покупателей о том, что завтра поутру Иван Митрофанович Алтынов намерен раздарить желающим своих породистых птиц. Так что утром наверняка от желающих не будет отбою.

С этими мыслями Иван подошёл к своему дому, свернул во двор и с чёрного хода, через кухню, вошёл внутрь.

Первым, кого Иван увидел, был его котофей. Эрик Рыжий устроился на кухонном полу: свернулся калачиком, спиной привалившись к беленой печи, которая топилась даже летом.

– Кис-кис! – позвал Иван и несколько раз провёл ногтями по своей штанине, отчего возник скребущий звук, отлично знакомый пушистому зверю; тот всегда при этом звуке устремлялся к Ивану: знал, что хозяин обычно так подзывает его, чтобы угостить чем-нибудь вкусненьким.

Однако на сей раз рыжий котяра только дёрнул слегка одним ухом, но даже не приоткрыл глаза. А бок его продолжал равномерно вздыматься и опадать.

– Зря зовёшь его, Иван Митрофанович! – проговорила алтыновская кухарка Степанида, суетившаяся тут же, возле печи. – Спит твой Рыжик непробудным сном с самой ночи. Только один раз на четверть часика и просыпался. Я накормила его мясными обрезками, он сбегал во двор по своим делам, а потом опять сюда завалился. И снова на боковую: дрыхнет без задних ног!

Оно было, конечно, и неудивительно: приключения на погосте вымотали Эрика ничуть не меньше, чем самого Ивана, который тоже охотно завалился бы сейчас спать. Вот только он себе такого позволить не мог. Слишком уж много имелось у него незавершённых дел.