5

По Красной площади, мимо Лобного места к Васильевскому спуску, шагал мужчина: рослый, широкоплечий, с глазами цвета чернослива, которых, впрочем, было почти не видно из-под низко надвинутой овчинной ушанки. В России тот, кто отрекомендовался когда-то господину Талызину как Магистр, всегда замерзал зимой. Слишком уж сильно здешний климат отличался от того, в котором он родился. Потому он и старался приезжать сюда пореже. Но сейчас дело было слишком важным, чтобы он мог передоверить его кому-то другому.

Интересы сообщества, которое он возглавлял уже очень, очень давно, требовали, чтобы здесь, в Третьем Риме, у Магистра имелись серьёзные рычаги влияния. Даже не так: требовались люди, которые в нужный момент могли исполнить то, что должно. Или поспособствовать исполнению этого, как в своё время – Петр Талызин.

Магистр знал, что тот находится сейчас здесь, в Москве. Однако не собирался ни привлекать его снова к своему делу, ни, тем паче, мстить ему за давнишний обман. Ни в том, ни в другом не было необходимости. А если Магистр и научился чему-то за свою долгую жизнь, так это прагматизму. Запасов алкахеста у него хватало: его организация владела секретом изготовления этого чудодейственного эликсира. Так что – мелкая кража Талызина давно была забыта. Главное – он оставил испанский гладиус у себя на квартире, когда сбежал тогда, в мае 1801 года.

А в качестве потенциального рычага влияния Магистр выбрал другого индивида. Зря, что ли, он старался минувшей ночью: вторгался в его сон? А потом ещё и в сон того поразительного литератора – Булгакова. И теперь всё шло в полном соответствии с замыслами Магистра.

Конечно, поломка гильотины в кабинете Сталина и взрыв его чернильного прибора случайностями не являлись. Но доказать, что кто-то приложил к произошедшему руку, не сумеет даже Лаврентий Берия. Ну, разве что, отыщет какого-нибудь, как здесь говорят, стрелочника. Да и у Магистра пока что не было намерения убивать Сталина. Сейчас это могло только навредить. Он другого хотел: добиться, чтобы Валентин Смышляев, руководитель проекта «Ярополк», вернул себе доверие всесильного Хозяина. Смышляеву следовало оставаться на своем посту, чтобы быть полезным.

Конечно, более выгодным представлялся другой вариант: сделать в предстоящей игре ставку на Николая Скрябина. Однако тот был слишком уж своеволен и непредсказуем – мог, не моргнув глазом, порушить всё. Потому-то Магистр и предпринял действия, которым надлежало исключить Скрябина из уравнения.

6 декабря 1939 года. Среда

Москва – одна и другая

Подмосковье

1

Ох, как же тягостно было Ларе ждать возвращения Николая, сидя у окошка! Тем более что кто-то заклеил кухонное окно – единственное, имевшееся в квартире – газетными листами. Причём заклеил явно давно: газеты успели стать бежево-желтыми, как лежалый сыр. А на одной из них – на истрепавшемся экземпляре «Гудка» – Лариса Рязанцева разглядела дату: 11 мая 1935 года. Уголок этой газеты, приклеенной то ли мылом, то ли клейстером, слегка отходил от оконного стёкла. И девушка, удостоверившись, что Михаил и Самсон за ней не наблюдают, потихоньку край газетного листа отогнула и припала одним глазом к образовавшейся щелке: выглянула на улицу Герцена.

Никто с улицы её увидеть не должен был: свет горел только в комнате, лишенной окон – там сейчас тихо переговаривались Кедров и Давыденко. И Лара к их разговору не прислушивалась: смотрела, как мимо окна проходят люди и проезжают редкие автомобили. Из-за того, что их было мало, она сразу же и обратила внимание на ту машину. Ну, а ещё, конечно, из-за того, что Николай разъезжал именно на таком служебном транспорте: шагах в десяти от подворотни остановилась вдруг чёрная «эмка». А затем из неё выбрались три человека в шинелях НКВД. А четвёртый – водитель – остался сидеть в кабине; Лара видела его плечи и затылок.

Девушка вздрогнула всем телом: ей показалось, что сейчас они всё-таки увидят её – прямо сквозь пожелтевший газетный лист. И она хотела уже отпрянуть от окна. Хотела бежать в комнату – сообщать Самсону и Мише, что их убежище раскрыто. Так что придётся теперь либо сдаваться, либо прорываться с боем: у Кедрова и Давыденко имелись при себе табельные «ТТ». Но – трое из машины явно не спешили идти их арестовывать. Встав на краю тротуара, они принялись что-то обсуждать – скупо жестикулируя: указывая то на один из домов, что стояли вблизи, то на другой. Ну, и на подворотню, куда выходила дворницкая квартирка, указывали тоже.

«Их прислали проверить весь район! – поняла Лара. – Даже если они ищут именно нас, они не знают, что мы именно здесь!»

И в этот момент в комнате протяжно, с подвыванием, мяукнул Вальмон. Громко, но Лара не думала, что этот звук можно было услышать на улице. Однако трое наркомвнудельцев тут же завершили своё краткое совещание и зашагали по улице Герцена в сторону окна, от которого Лара наконец-то отскочила. Ни слова не говоря Самсону и Мише, она вылетела из кухни в прихожую: припала ухом к двери, что выходила в подворотню.

2

Николай Скрябин подумал: если кого и напоминает сейчас Михаил Афанасьевич, так это самого себя с фотографии двенадцатилетней давности. Да, теперь он был облачен не в давешний белый костюм. Одежда на нем оставалась та, в которую он переоделся перед отъездом. Сменил больничный халат на чёрную пиджачную пару, которую он извлек из шифоньера, что стоял в его палате. Однако тёмные очки писателю более не требовались: он сдернул их с лица, едва только гротескный броневик покатил по другой Москве. Но в карман не сунул: сжимал их в руке, словно забыв про них. И смотрел, не отрываясь, в небольшое оконце, стальную заслонку на котором Талызин не задвигал.

Дымный свет этого мира ничуть не изменился. Но и его хватало, чтобы разглядеть поразительную картину: поля, мимо которых они катили, были по-летнему зелеными. А когда они пересекли черту города и оказались в пределах другой Москвы, то в палисадниках возле небольших деревянных домиков обнаружились цветущие золотые шары, пионы и даже гладиолусы, заставившие Николая вспомнить рассказ про римский меч Магистра. Людей, правда, им пока не попадалось. Но Скрябина такое безлюдье не могло обмануть. Он отлично знал: обитателей в этой Москве хватает с избытком. И беспокойные призраки, населяющие её, далеко не все безобидны.

Талызин по пути взглядывал временами на собственную карту, которую Лара возвратила ему. Очевидно, бывал он здесь нечасто – успел подзабыть отмеченные им самим ориентиры. Однако вел он бронированную машину, едва прикасаясь к рычагам управления; словно она повиновались каким-то иным импульсам, исходившим от него.

– Как думаете, Талызин, скоро мы прибудем на место? – спросил Николай.

Но Петр Александрович неопределённо покачал головой в ответ:

– В этом мире время и расстояние – не такие, как у нас. Может, мы будем на Воздвиженке через час. А, может, часа через три.

Тут, наконец, Михаил Булгаков отвлекся от созерцания окрестностей, с удивлением глянул на очки у себя в руке, опустил их в нагрудный карман пиджака, а затем обратился к Скрябину:

– Быть может, Николай, пока мы едем, вы расскажете мне то, что обещали? Вы ведь хотели раскрыть мне подоплеку той катастрофы, что случилась с «Батумом». Я полагаю, сейчас – самый подходящий момент.

Скрябин отнюдь не был уверен, что момент и вправду подходящий. Но – уклоняться от ответа уже не представлялось возможным. И, чуть поморщившись, он проговорил:

– Всё дело – в том периоде жизни Сталина, который вы решили показать в своей пьесе. 1903 год, который он якобы провёл в Батумской тюрьме – это совершенно не то время, правду о котором Сталин готов был бы раскрыть. Вспомните, в какой момент пришёл запрет ставить «Батум» на сцене Художественного театра?

– Это произошло, когда мы с мхатовской группой выехали на поезде из Москвы в Грузию – для финального сбора материалов к постановке. –Булгаков произнес это тихо, почти шепотом. – Поезд остановился в Серпухове, когда доставили срочную телеграмму – приказали возвращаться, поскольку «Батум» запретили. Мне сделалось тогда плохо, мы с Еленой сошли в Туле, и она бегала по площади перед вокзалом – искала машину, чтобы нам возвратиться немедленно в Москву.