– Ну, так ведь Подмосковье рядом! Я смогу туда к тебе приехать. Надеюсь, твоя бабушка не откажется меня принять? Если что, я скажу ей, что собираюсь расширить алтыновское дело за счёт книготорговли и хочу посоветоваться об этом с её мужем.

– Нет, Ванечка! – Зина покачала головой. – Приезжать туда тебе покуда не стоит! Я ту свою бабушку едва помню и не знаю, как она твой приезд воспримет. Я стану тебе писать, обещаю! И ты можешь отвечать мне. Но, пожалуйста, сам не ищи со мною встречи. Да, и спасибо тебе, что ты прислал своих людей – забрать тот сундук. Папенька даже перекрестился троекратно, когда эту махину из дому вынесли! А твой работник ещё и двести рублей ему за сундук заплатил, хоть папенька и говорил, что это совершенно лишнее.

– Я рад, что отец Александр доволен. – Иван забылся – кивнул головой, и от очередной вспышки боли у него всё завертелось перед глазами; так что он лишь пару секунд спустя сумел задать вопрос, который более всего его волновал: – Но нельзя ли нам будет повидаться ещё раз до твоего отъезда? Может быть, я провожу вас с Аглаей Сергеевной до станции?

Однако ответить ему девушка не успела.

– Дочка, с кем это ты разговариваешь? – послышался из дома голос Аглаи Тихомировой.

И Зина, заслышав его, метнулась к Иванушке, быстро поцеловала его в щёку и прошептала:

– Уходи! Будет лучше, если мои родители тебя здесь не увидят! – а потом взбежала на крыльцо и скрылась за дверью.

Всё, что оставалось Ивану сделать – это развернуться и идти восвояси.

Он шёл по Губернской улице медленно, понурившись, почти ничего вокруг не замечая. И даже вздрогнул, когда прямо у себя над головой услышал вдруг хлопанье птичьих крыльев. Он остановился, вскинул голову – и вовремя: на него сверху почти что спикировал белый орловский турман. Иван поднял руку, и голубь опустился прямо ему на ладонь.

Иван Алтынов боялся поверить собственным глазам: это был Горыныч! Взъерошенный, с хвостом, лишившимся нескольких перьев, но вполне себе живой! Не зря его клетка пустовала: турман явно отбился от кадавра и сумел вылететь в слуховое окно.

– Ты всё-таки вырвался! – прошептал Иван. – Не дался – не позволил себя сожрать!..

Купеческий сын ощутил, как на глаза ему наворачиваются слёзы, но тут же отёр их свободной рукой.

– Ничего! – Он провёл пальцами по спине Горыныча, который переминался у него на ладони с лапки на лапку. – Я поставлю для тебя клетку прямо в своей комнате. И никакие живые мертвецы до тебя теперь не доберутся.

И едва Иван Алтынов это произнёс, как чугунная тяжесть внезапно исчезла из его головы. Пропала, словно несуществующие гири вдруг испарились вопреки всем законам природы. Он даже застонал от облегчения. А потом зашагал по Губернской улице дальше.

Так он и шёл до самого Пряничного переулка – до дверей своего дома: человек с белой птицей в руке. Однако, едва войдя в дом, застыл на месте, прислушался: как и прошлой ночью, до него донеслись взволнованные голоса.

Где-то на небольшом отдалении его маменька выкрикивала что-то с отчётливыми истерическими нотами в голосе. Иван разобрал только слова «дормез» и «сундук». А Лукьян Андреевич Сивцов что-то отвечал Татьяне Дмитриевне – с покаянными интонациями, явно оправдываясь. Иван поморщился, недовольный собой: его приказчик уж точно не заслужил разноса! Однако идти прямо сейчас объясняться с маменькой у него просто не оставалось сил.

По-прежнему держа в руке Горыныча, Иван поднялся на второй этаж и, не замеченный никем, вошёл в свою комнату. Там он зашторил окна, посадил Горыныча на скруглённый фарфоровый борт умывального тазика и плеснул в него для турмана свежей воды. А сам поспешил к маленькому столику в углу, заваленному книгами о голубиной охоте. Присев подле него на стул, он минуту или две переводил дух, перебирая в памяти всё то, что приключилось с ним за минувшие (десять лет) два дня.

Иван Алтынов перестал слышать голоса, по-прежнему разносившиеся по дому. Не замечал, как по-хозяйски расхаживает по туалетному столику Горыныч, который вволю напился воды и теперь наверняка намеревался по-птичьи набедокурить. Даже о предстоящем отъезде Зины купеческий сын ухитрился на время позабыть! Он то хмурился, то качал головой, то растирал себе шею под крахмальным воротом сорочки. А потом взял со стола тот черновик, с которого он переписал набело своё давешнее письмо. И принялся перечитывать строки, написанные на измятых листках его собственной рукой.

Письмо Ивана Алтынова к мужу тётки его Софьи, Петру Филипповичу Эзопову

Милостивый государь!

Чрезвычайная надобность вынуждает меня обратиться к вам с просьбой, которая наверняка представится вам весьма обременительной. Однако иных кандидатов на её выполнение у меня нет, а отказаться от задуманного предприятия я не могу.

Софья Кузьминична должна была объяснить вам, какие обстоятельства побудили меня просить вашего содействия. И всё же, дабы неясностей не осталось, позволю себе кратко изложить суть дела ещё раз.

Полагаю, вы не сильно удивились, узнав о том, что ваш приёмный сын Валерьян позволил себе произвести в городе Живогорске опыт, имевший последствия весьма печальные. Подозреваю, что вы сами когда-то помогали моему деду осуществлять схожие опыты с мёртвыми телами. Наверняка отсюда и появились те человеческие кости, которые я обнаружил на дне колодца в фамильном склепе. И, думаю, именно вы, милостивый государь, имея медицинские навыки, отделяли головы мертвецов от их тел, а кости – от мягких тканей. Каковы были цели этих опытов, я не желаю знать. Быть может, мой дед и вправду занимался некромантией: вопрошал о чём-то мёртвых, которые, как известно, всеведущи.

Во всяком случае, тот сундук с черепами, о котором ходили легенды в нашем семействе, оказался отнюдь не легендой. В чём я имел возможность убедиться нынче утром, когда при помощи архитектурных планов полувековой давности отыскал в подвальной части дома тайное помещение. Нашёлся там не только сам пресловутый сундук. В этом сундуке, как выяснилось, обустроил для себя убежище мой дед. И да: он в данное время не вполне мёртв. По этой-то причине я и вынужден обратиться к вам за содействием, поскольку сам не смогу покинуть на длительное время свой дом. Я запер моего деда в его сундуке с черепами, однако оставить этот сундук без присмотра было бы не просто опрометчиво с моей стороны – это стало бы настоящим преступлением. Ибо мне слишком хорошо известно, на какие деяния способен Кузьма Петрович Алтынов.

А теперь – к сути той просьбы, с которой я к вам обращаюсь. Мой отец и брат вашей жены Софьи, Митрофан Кузьмич Алтынов, был обращён моим дедом в чудовищного кадавра: в кровожадное существо, обуреваемое голодом каждую ночь. Я объяснил тётеньке, какими мотивами мой дед при этом руководствовался, хотя это не столь уж важно теперь. Куда важнее другое. В той книге, которую тётенька передаст вам вместе с этим письмом, я нашёл описание способа, при помощи коего можно обратить подобное чудовищное преображение вспять. Латынь вы прекрасно знаете, так что прочтёте об этом способе сами на странице, которую я заложил для вас. Но для того, чтобы возвращение моего отца к человеческому существованию сделалось возможным, одного оборотного заклятья мало. Батюшка должен искупаться в том источнике на склоне Везувия, из которого была взята вода для проведения изначального обряда. Так что я прошу вас о большом одолжении: совершить путешествие в Италию и доставить туда моего превращённого в монстра отца.

Дабы это путешествие осуществить, вам придётся позаимствовать спальный экипаж моей матушки – дормез, в котором она прибыла из Москвы. Эта карета будет вам потребна, поскольку в неё можно поместить большой сундук. Везти свой багаж вам нужно будет за много вёрст, а ехать с ним в поезде слишком рискованно.

А теперь главное: о сундуке в дормезе. Конечно, это не тот сундук, где находятся черепа и не-мёртвые останки моего деда. В сундуке, который станет вашей кладью, прежде хранились вещи небезызвестной вам Агриппины Федотовой. И нынче я посылал наших работников, чтобы они забрали его из дома отца Александра. В сундуке ведуньи Агриппины, который вы найдёте уже погружённым в экипаж, и находится сейчас мой несчастный отец. Он добровольно туда улёгся, когда я объяснил ему всё. Но согласился он это сделать лишь потому, что в дневное время к нему возвращаются прежние человеческие свойства. Я прилагаю к письму ключ от замка, который я навесил на этот сундук. Но отпирать его после захода солнца и вплоть до рассвета я вам не рекомендую, если вам дорога ваша жизнь. Впрочем, я уже обо всём рассказал тётеньке. Да вы и сами наверняка понимаете, насколько опасны существа, подобные тому, в которое мой батюшка не по своей воле обратился.