– А Петраков советами вашего отца воспользовался. – Николай наконец-то понял, почему в том письме встречались столь неестественные для прокурорского работника обороты.

– И уже одно это должно навести вас на мысль: какие бы злодейства здесь ни происходили, дядя Гриша к ним непричастен!

– Собственно, я пока против вашего дяди никаких обвинений и не выдвигал, – усмехнулся Скрябин, а затем, поняв, что откладывать больше нельзя, прибавил: – И прошу простить меня за то, что я вам наговорил. С моей стороны это было хамством!

– Ах, да бросьте вы! – отмахнулась девушка. – Я охотно вас извиняю. После всего, что здесь случилось, немудрено вам было разозлиться.

Скрябин едва заметно выдохнул – с облегчением. А затем задал вопрос, который давно уже вертелся у него на языке:

– Скажите, а как ваш отец допустил, чтобы вы поехали в Макошино одна? Почему не отправился с вами?

– Ну, во-первых, я сюда приехала не одна, а с дядей Гришей. А во-вторых, сам папа разыскивает сейчас одного человека – священника, который был настоятелем Пятницкой церкви, пока та не сгорела. Его зовут Василий Игнатьевич Успенский. Ему уже за семьдесят, и он больше не служит, наверное. Папа собирается пригласить его сюда. А живет он вроде бы где-то на Вологодчине.

– С какой же стати ваш отец самолично поехал его искать? Раз уж он посоветовал Григорию Ивановичу обратиться за помощью на Лубянку, то мог бы догадаться, что НКВД отыщет бывшего священника гораздо быстрее.

– Папа меньше всего хотел привлекать к его поискам ваших коллег. Они, не в обиду вам будь сказано, не очень-то любят служителей церкви.

Николай хотел было возразить, но передумал, и вместо этого спросил:

– А как вышло, что вы поселились у Варваркиных? Ведь у матери Григория Ивановича довольно просторный дом.

– Думаете, дядя Гриша побоялся, что его репутация пострадает, если он станет жить под одной крышей с приезжей девицей? – Ларины глаза вновь насмешливо заискрились. – Но всё не так: у Марьи Федоровны очень тяжелый характер, и принимать меня на постой она категорически отказалась.

Тут басовито залаял Валдай, и со двора донеслись знакомые Скрябину голоса.

– Ну, – сказал старший лейтенант госбезопасности, – похоже, мне пора возвращаться к работе.

В сенцах забухали тяжелые шаги, а затем на пороге горницы возник облаченный в мокрую плащ-палатку Самсон Давыденко. За спиной у него топтался Эдик Адамян – без плащ-палатки, в одной лишь промокшей до нитки форме НКВД.

27 мая 1939. Суббота

1

Поливаемые дождем, на окском берегу вместе со Скрябиным стояли Самсон и Денис Бондарев. А рядом лежали наготове носилки, на которых всего несколько часов назад переносили тело Крупицына. Эдик Адамян был отправлен писать рапорт обо всем случившемся. Григорий же Петраков, впавший в некий ступор, находился сейчас в доме сельского ветеринара. Никакого другого медперсонала в селе на данный момент не нашлось.

– Только раз в жизни видел нечто подобное. – Скрябин оглядывал старушечье тело со свернутой шеей, приподняв плащ-палатку, пожертвованную Эдиком. – Одной деревенской женщине, заподозренной в ведовстве, односельчане отрезали голову серпом. А потом зарыли останки в землю, положив голову затылком вверх, чтобы убитая не встала из могилы. Вот только никакая это оказалась не ведьма…

– Вы думаете, – спросил Самсон, – и здесь такая же история?

– Я думаю, – сказал Николай, опуская плащ-палатку, – нам нужно посетить местное кладбище. Грузите убитую на носилки! Её мы тоже захватим с собой.

И через четверть часа они все уже шли по Пятницкому погосту – среди несчетного числа захоронений, многие из которых явно были старше сгоревшей Пятницкой церкви. Не раз и не два они видели над просевшими холмиками древние старообрядческие домовины: прямоугольные деревянные сооружения, и впрямь напоминавшие маленькие домики с крышей и окошками, где души усопших должны были проживать до самого Страшного суда. Вперемешку с ними там и сям кособочились старинные памятники, называемые часовенками: кресты с двускатным покрытием и с иконками посередине. Лики святых на них выцвели и сделались почти неразличимыми. И еще чаще попадались надгробья, именуемые голубцами: продолговатые четырехугольные «крышки», закрывающие всю могилу. Над ними также возвышались кресты, причем кое-где – даже не деревянные, а более новые, чугунные.

Но по-настоящему горестно выглядели небольшие, почти свежие могилки, размеры которых не оставляли сомнений: здесь похоронены дети. На этих холмиках кто-то выложил треугольники из дерева – вероятно, осины. Скрябин знал, что в деревнях такие сооружения обычно оставляют в местах захоронения детей, умерших некрещеными. Ни памятников, ни даже простых табличек с именами на маленьких могилах не было.

А потом сотрудники НКВД увидели лишенный травы, идеально круглый овражек, который опоясывал сгоревшую церковь. Во многих местах его засыпали, так что в нем образовались земляные перешейки. И по одному из них Скрябин и его спутники подошли к руинам церковки: к черным, некогда сложенным из крепких бревен, храмовым стенам.

– Положите носилки на землю и ждите меня! – велел Николай.

А сам, рискуя провалиться и свернуть себе шею, взобрался на полусгнившее крыльцо и прошел внутрь Пятницкой церкви – того остова, что от неё остался.

2

Сельский ветеринар был щуплым мужчиной лет двадцати восьми с блекло-рыжеватыми волосами и большими, слегка навыкате, голубыми глазами. Адамян и Скрябин, которые оставили Григория Ивановича в его доме, рассказали ветеринару про страшную смерть Марьи Федоровны. И теперь коровий доктор, носивший диковинное имя-отчество Антонин Федотович, но вполне тривиальную фамилию Куликов, старался разговорами отвлечь следователя прокуратуры от мрачных мыслей. Он даже поставил самовар, дабы напоить гостя чаем. Но пришлось Куликову пить чай одному – и произносить при этом самый длинный в своей жизни монолог.

Вначале ветеринар поохал и посокрушался по поводу безвременной кончины своей односельчанки Петраковой. А потом проговорил – как видно, мыслями-то он всё время возвращался к одному и тому же:

– Вот и Светланки моей сейчас здесь нет. – (Светланой звали его жену – фельдшерицу, которая благополучно родила дочку в районной больнице). – Хотя матушке-то вашей она всё равно уже не помогла бы… А мы вот сейчас имя для дочки выбираем! Может, чего посоветуете?

Григорий Иванович, однако, никаких советов давать не захотел. Как усадил его Куликов на табурет перед обеденным столом, так тот и сидел – с взором, обращенным внутрь себя.

– Лучше бы, конечно, Светка моя парня родила, – выдержав для приличия паузу, продолжил разглагольствовать ветеринар. – Девка, оно конечно – неплохо, по хозяйству помощница, и всё такое… Но первым ребенком хорошо мальчика иметь.

Антонин Федотович сказал это с тайной целью: расшевелить Петракова, у которого, как он знал, подрастали два сына, и заставить того похвалиться своей «работой». Но вновь усилия его пропали даром: следователь прокуратуры молчал.

– Да и потом, – проговорил Куликов, как-то кривовато усмехнувшись, – в свете тех событий, что здесь у нас происходят, лучше бы бабам вообще одних ребят рожать. Вы ведь знаете про Макошь? Наверняка знаете – раз вы отсюда родом! А ведь говорят, что жрицей Макоши – ведьмой, по-простому говоря, – дозволяется быть только бабе, имеющей дочь. Ведьма же, которая за свою жизнь так девку и не родит, умирать будет страшной смертью, если только прежде не передаст кому-то свой ведьмовской дар. А главное, с момента, как у такой ведьмы регулы прекратятся, силы её станут убывать. И, чтобы проводить ведьмовские обряды, ей понадобится впитывать чужие жизненные флюиды, а для этого – приносить человеческие жертвы. Не зря же в народных сказках старухи-ведьмы жрали маленьких деток! Как говорится: сказка – ложь, да в ней намек…