3

Скрябин обошел сгоревшую церковь изнутри, насколько позволяли провалившиеся полы, осмотрел закопченные стены, где местами всё еще проступали остатки росписи, а затем вышел обратно на крыльцо, подле которого лежала на носилках покойница.

– Нашли что-нибудь, товарищ Скрябин? – спросил Самсон. – И с трупом Петраковой-то – что?

– Как видите, от лежания на освященной земле ничего с ним не произошло. – Первый заданный ему вопрос Николай проигнорировал. – А раз так, то Марью Петракову нельзя отнести к разряду заложных покойников – как в старину именовали самоубийц, утопленников и тех, кто знался с нечистой силой.

– А почему они были заложные? – удивился Давыденко.

– После смерти таких людей не хоронили, а просто закладывали досками, бревнами, ветками и всем, что под руку попадется. Считалось, что земля – особенно освященная – их тела отторгает, заставляет корчиться и дымиться.

Подчиненные Скрябина, хоть и выглядели удивленными, глубокомысленно покивали, а Денис Бондарев заметил:

– Но ведь труп лежит не на самой земле, а на носилках! По-моему, для чистоты эксперимента нужен непосредственный контакт с землей.

– Согласен. – Николай нагнулся к носилкам и выпростал из-под плащ-палатки уже костенеющую старческую ладонь. – Давайте положим на неё немного земли и посмотрим, что будет!

Бондарев тут же зачерпнул пригоршней размокшую грязь, но Скрябин вдруг отвел его руку.

– Погоди-ка! – Он взял кисть покойницы и принялся разглядывать. – Кто-нибудь проверял, что у неё под ногтями?

– Я проверял, – почти с обидой произнес Денис. – Но там – ничего. Ногти совершенно чистые.

– То-то и оно, что чистые… – пробормотал Скрябин и начал ощупывать ладонь мертвой женщины.

– Что-то я не возьму в толк, – начал было говорить Самсон, – для чего вы…

Но тут Бондарев догадался:

– Ну, конечно!.. Если это и впрямь Марья Петракова, жительница Макошина, то почему ногти у неё такие, будто она только что от маникюрши вышла? Что-то не видел я у деревенских баб таких ногтей.

– Да и мозолей у неё на ладонях практически нет, – заметил Скрябин.

– Что же это!.. – взъярился Самсон. – Выходит, Петраков нас надул?

– Давайте вернемся в село и поговорим с ним, – сказал Николай; под свою плащ-палатку он незаметно спрятал один небольшой предмет.

4

– А еще я слышал, – продолжил свой монолог Антонин Федотович, – что нави не просто так к нам, в Макошино, собираются! Им здесь кое-что надобно.

Глаза Петракова наконец-то зажглись неким подобием интереса, и вдохновленный ветеринар стал дальше развивать свою мысль:

– Здесь ведь у нас что? Кладбище. – Он произнес печальное слово поэтически, с ударением на втором слоге. – И с той поры, как церковь сгорела, никакой защиты живым от покойников не стало.

И тут Григорий Иванович произнес:

– А может, наоборот: покойникам нужна защита от живых…

– Может, и так. – Обрадовавшись, что его пациент заговорил, Куликов спорить с ним не стал. – Тут дело-то в чем? Когда нави из своих гробов поднимаются, спины их остаются прилипшими к гробовым днищам – и к погребальным саванам, само собой. И мертвякам это не особо нравится. Так вот, недавно мне кое-кто рассказал: все восставшие покойники, которые были на здешнем погосте похоронены, вновь возвращаются сюда, потому как хотят, чтоб им вернули спины. Ведь есть одно поверье: если на ходячего мертвяка набросить погребальный саван, в каком его похоронили, спина его прирастет на место. А вместе с этим и душа его обретет покой.

– Вот, значит, как? – Петраков несильно удивился услышанному.

– Однако вот что интересно: дед мой, Антон Яковлевич – царство ему Небесное! – другое мне говорил.

Антонин Федотович перегнулся через стол и кое-что доверительно прошептал следователю на ухо. И на сей раз у Григория Ивановича только что рот от изумления не раскрылся. Ветеринар же закончил уже в полный голос:

– Но такой саван должен, прежде чем его пустят в дело, пролежать неделю в алтаре церкви.

Слова ветеринара произвели несравненное впечатление на Григория Ивановича: он тут же вскочил с табурета и ринулся было к выходу из кухни. Однако коровий доктор заступил ему дорогу.

– Куда это вы собрались? – поинтересовался он. – Я за вас перед товарищами из НКВД отвечаю, так что – благоволите вернуться.

И, поскольку следователь прокуратуры ничего не ответил, Куликов достал из брючного кармана ключ и на два оборота запер входную дверь.

– Вы уж извините, – обратился он вновь к Петракову, – но мне так покойнее будет. Вы ведь сейчас не вполне в здравом рассудке. А с меня, если что, потом спросят.

Он воротился за стол – к своему самовару, и потянулся налить себе очередную чашку чаю.

Но, едва Куликов отвернулся от вероломного следователя, как тот подскочил к нему сзади, ухватил его за шею и, пережав сонную артерию, держал до тех пор, пока тело Антонина Федотовича не обмякло. Еще бы немного – и безымянная дочка ветеринара в тот же день сделалась бы сиротой. Но Григорий Иванович вовремя отнял руки, и Куликов повалился на пол хоть и без чувств, но – живым.

Правда, при падении ветеринар с силой треснулся об пол затылком, однако Петракова это не особенно обеспокоило. Он выхватил из кармана Антонина Федотовича заветный ключ и побежал к двери.

5

– М-м-м, – промычал ветеринар, будто подражая своим буренкам. – М-м-м…

Скрябин, Давыденко и Бондарев, пять минут назад пришедшие к нему в дом (и притащившие с собой носилки с трупом), обнаружили, что Петракова и след простыл, а хозяин лежит на полу.

Пульс у ветеринара был сильным и ровным, но на голове выпирала шишка размером с китайское яблоко. Так что Николай отправил своих подчиненных в кухонный погреб – принести что-нибудь холодное. И вот теперь глиняная кринка со сметаной, приложенная к голове, как раз и заставляла Куликова мычать.

– Ну, давайте, давайте, – подбодрил его Скрябин, – приходите в себя!

И Антонин Федотович открыл, наконец, глаза – из голубых сделавшиеся мутновато-серыми, как небо за окном.

– Вы кто? – с нескрываемым интересом спросил он у Николая.

– Как это – кто? – Старший лейтенант госбезопасности только пару часов назад представился ветеринару. – Я – следователь Скрябин из НКВД.

– Из НКВД? – На лице коровьего доктора отобразился испуг. – А вы по какому вопросу ко мне?

– Мы приводили к вам Григория Ивановича Петракова – вы не помните?

– И где же он? – спросил ветеринар.

– Кто?

– Петраков.

– Мы у вас хотели узнать.

– Но вы же говорите, что привели его?

– М-да… – протянул Скрябин. – Как видно, удар был сильнее, чем мы думали…

– Так это вы?.. – осторожно поинтересовался Куликов. – В смысле, вырубили меня? Вы только не подумайте, что я собираюсь предъявлять вам претензии…

– С какой же радости мы стали бы вас вырубать? – вступил в разговор Давыденко. – Это уж, наверное, скотина Петраков расстарался!.. – Самсон прибавил несколько матерных слов. – Неужто вы не помните, как мы его у вас оставили?

– Оставили у меня? А для чего? – спросил ветеринар.

– Хватит, Самсон, – махнул рукой Скрябин. – Видно же: человек не в себе. Надо уложить его в постель, и пусть он прикладывает холод к затылку.

И Антонина Федотовича уложили, снабдив другой – не нагревшейся ещё – кринкой из погреба.

– Веселые дела… – сказал Николай, когда вместе с подчиненными вышел из куликовской спальни. – Следователь Петраков, нанеся гражданину Куликову телесные повреждения средней тяжести, скрылся в неизвестном направлении…

– Мать его… – не удержался Давыденко.

– Его мать, – иронически покосившись на Самсона, продолжил Скрябин, – также можно считать безвестно отсутствующей. Труп, который был найден на берегу, формально всё еще не опознан.

– Можно пойти к Евдокии Варваркиной, – предложил Денис. – Уж она-то точно нам скажет: сестра это её или нет!